Будьте светом сами себе
1
Ноябрь называют дном года. Темнеет раньше, чем успеваешь проснуться.
«На работу ухожу темно, с работы затемно возвращаюсь. Волосы путаются под шапкой, косметику размазывает дождём. Как бы пережить этот ноябрь побыстрее до Нового года?» – пишет подруга. И все вокруг пытаются промотать ноябрь, как докучливую серию в сериале, будто он не часть жизни, а сама она бесконечна.
Вспоминаю другую историю – из старого больничного чата. Она так мечтала успеть пробежаться по первому снегу! Но метастазы пошли в кости, последняя прогулка – два перелома. Придётся смотреть на снег из окна…
Раньше я тоже пережидала этот месяц под одеялом, пересматривая кинофильм «Сладкий ноябрь». А теперь смотрю «Аризонская мечта», финальные кадры: где ветер свищет по пустому автосалону, герой Джонни Деппа поднимает на руки пушистых новорожденных щенков и говорит: мне нравится жить. Американские мечты не сбываются, Америки все открыты, но жить – интересно. Может, у тебя и не осталось ничего, кроме этого ноября.
А чтобы вдохновения хватало, ноябрь и правда должен быть сладким. Купили себе любимый сметанный торт Санчо Панса в качестве помощника в борьбе с ветряными мельницами. Потому что счастье иногда состоит из маленьких удовольствий.
2
Речные трамвайчики по Москве-реке: вода посреди воды. В ливень с Киевского вокзала успела в последнюю минуту до отправления. Повезло. Как будто закрытие сезона праздную. Капли дождя на стекле, огни города за окном и в отражениях волн, тихая музыка, уютная прогулка. Не Рэдиссон, на плавучие рестораны денег нет, да и не хотелось бы снова сесть за стол с белой скатертью и золотыми канделябрами, куда любой толстосум норовит подослать бутылку шампанского. Хочется на продуваемой всеми ветрами галёрке в одиночестве своих мыслей и столпотворении воспоминаний. Кораблики по Сене и дождливый Монмартр. Вапоретто по лагуне Венеции: «красота дворцов, многократно отражённая, преломлённая и приумноженная водой каналов, подавляет и растворяет в себе. Меня стёрли с картины пейзажа, я – вне времени и пространства, парю над водой вместе с городом»[1].
И только русский шансон нарушает ритм памяти. И двое туристов на пустой верхней палубе. Отец и дочь. Малышка сразу начинает хныкать.
– Папа, куда мы пойдём после корабля?
– Нам плыть ещё часа полтора. Здесь тепло и сухо. Смотри, какие огни!
– Но дождь не кончится! Куда дальше?
– Пойдём на Поклонную гору!
Несчастный ребёнок замолкает минут на пять. Потом с надеждой:
– Пап, давай не полезем на гору? Лучше вернуться в гостиницу, в кинозал мультики смотреть.
– Мультики ты и дома посмотришь, – вздыхает отец. – А в Москве у нас всего три дня. И надо осмотреть все достопримечательности. Так что мы полезем на эту чёртову гору…
Я тоже люблю побыть туристом в Москве. Герой моей первой повести, коренной москвич, ездил на обзорные экскурсии в поисках дружной семьи, которой у самого никогда не было, тяжёлое детство. В отпуске ведь все счастливы. А я за двадцать лет так и не насмотрелась на красавицу-Москву. Хотя и люди тоже притягивают. Со всех сторон нашей необъятной родины. Таких персонажей не придумать, не сочинить самой…
3
Каждый год примерно в это время я по разным поводам оказываюсь на Красной площади, иду по тротуару мимо сияющего золотыми огоньками пряничного дома ГУМ. Всегда вспоминаю о цветочных летних верандах, всегда под дождём – и неизменно в отражении бликов в брусчатке мелькает красный зонт. Красное в золотом свечении. Огненный цветок, посланник лета… И я делаю ещё один кадр уровня Игоря Мухина: с надеждой на лучик солнца. Год за годом зонты, подразумеваю, разные. Но все они – отражения моего времени.
«Чем дольше пишешь, тем лучше получается. Потому что к середине романа только расписался. И приходится возвращаться в начало и переписывать его заново. Все начала всех романов все писатели переписывали», – любил повторять Вадим.
Стоп, говорю себе. Я не роман пишу. Моя книга – эксперимент. Даже не автофикшн, и потому только правда – и ничего не сочиняем. Тихо радуюсь, что не придётся переписывать, и тут же огорчаюсь, что кому-то выпадет так долго скучать на первых страницах. И не могу вернуться – как в жизни. Остаётся только продолжать день за днём.
А финал уже зажигает новогодние свечи…
4
«Наше единство ещё сильнее перед лицом общего врага», – мелькает заголовок в новостной ленте. Хочется отключить телефон и вернуться в свою маленькую аналоговую жизнь.
Просто выходной день ноября. Протираем от пыли и заряжаем светящийся ошейник, гулять придётся в темноте.
А в аллеях парка – рой светлячков. И поле похоже на звёздное небо августовских персеид. Детский визг и радостный смех по краю. Кажется, в парке вдруг стало светлее. Все собачники натянули ошейники-светлячки на питомцев и бегают с ними гурьбой, играют, смеются. Мы все здесь дружим собаками.
Подумалось, что по-настоящему людей способна объединить только любовь. К родному парку, любимому городу, к собакам, книгам… Не против – а вокруг.
Наш День единения.
5
Будним утром солнце в окно, словно сентябрь поменялся местами с ноябрём. Последнее дыхание золотой осени перед снегопадами.
С улыбкой вспоминаю строчки испанского романа «Стрижи» Фернандо Арамбуру:
«Зачем тратить силы на всю эту тягомотину – размышлять, писать… Ведь без этого так спокойно живётся». Но окончательно отложил статью в сторону, глянув в окно и увидев голубое небо. И тотчас захотел выйти подышать свежим воздухом. Какое мне дело до всех этих философских рассуждений? Пусть ими занимаются те, кто живёт в землях, где быстро темнеет, вечно идут дожди, дуют ураганные ветры и лютует мороз».
Роман в Мадриде тоже пишется по дням ровно год, только с лета до лета, герой решает навсегда остаться в июле 2019-го…
А в нашем парке наконец пожелтел старый высоченный тополь, не раз спасавший в майские грозы. Он до самых морозов зеленеет и не облетает. Чем старше становишься, тем сильнее: философский взгляд на мир и больше хлорофилла.
Твои эмоции правят миром вокруг. Если внутри плохо, ничто не спасёт.
6
Все хотят жить у моря, говорю себе, засыпая. И тону во сне. Над головой – толща воды и сил уже нет подняться к воздуху и свету.
Просыпаюсь на диване укутанная пледом в своём доме у моря. Сон во сне.
В кресле у камина сидит незнакомец в чёрном плаще, мокрый насквозь, реки с его сапог натекли на пол. Морщусь, сколько затирать придётся, но он, наверное, меня и вытащил. Во сне-лимбе ведь умереть невозможно.
– Очнулась? Возвращайся в эркер, за письменный стол, – хрипло говорит он, не поворачиваясь ко мне.
– Зачем? Здесь что, читают?
– Книги – хранители времени. А браслеты от безделья здесь все горазды плести, и рыболовные сети тоже.
В ноутбуке всплывает незаконченный текст. Тёмный гость заглядывает через плечо.
– И лучше бы нам июль, а не февраль. Местные жалуются: в шторм рыбачить неудобно.
«Ясное небо. Море как зеркало», – строчу, думая про себя: кто вообще будет читать эту муть?
– Книги помогают вспомнить детали, – терпеливо объясняет он. – А чем ярче воспоминания, тем плотнее ткань реальности и устойчивее мир вокруг.
– Наш лимб – условный рай?
– Тебе виднее. Что сотворишь, то и будет.
Не успеваю увидеть – что именно. Дзинькнул Gmail, письмо с новым текстом на редактуру. Просыпаюсь c радостной мыслью: духам не нужно отвечать на имейлы.
Но текст затягивает – автор пишет книгу по истории обрядов и ритуалов древних славян. Может, он раскроет мне тайну вымышленного мифа – о тенях, что вытягивают из костра?
«Книги – хранители времени», повторяю себе за работой. Когда-то давно мы прозвали Gmail – наш «Жди-мейл», ведь ожидание лучше праздника.
– А как ты представляешь себе рай? – спрашиваю мужа на вечерней прогулке.
– Никак. С детства ненавижу петь в хоре.
7
Огни фонарей отражаются в тёмной воде пруда, десятки лун. Лунные дорожки будто затягивают в глубину. В кустах раздаётся гомерический хохот. Перекличка уток напоминает жутковатый смех колдунов.
Птицы смеются в сумерках, вспоминаю я.
«Бывают дни – выскальзывают из памяти, ничего после себя не оставив, кроме занозы в солнечном сплетении: как будто не успела уловить нить, и она запуталась или хуже – оборвалась. Вопросы без ответов, безвременье, канувшее в сумерки. А что, если из таких дней и состоит жизнь, время?…
Птицы смеются в сумерках… Откуда взялась эта фраза? Возникла во мне, словно кто-то другой вложил её в мою голову.
Есть такое определение мастерства: «действие, отточенное до автоматизма», например, когда часовщик ночью вслепую может собрать механизм часов…
Я не умею и не хочу вслепую, и потому до слёз вглядываюсь в сумерки, словно всё ещё надеюсь ухватить ускользающую нить, кто знает, может, она и вытянет меня из водоворота времени».
Чтобы выйти за пределы времени и возможностей шаманы перевоплощаются в зверей и птиц. Кто-то из тотемных животных помогает им заглянуть в Запределье. Кто-то олицетворяет твои силы и способности здесь, наяву.
Моим тотемным животным станет волчица. Я люблю собак, и сама воплощение одиночества. Может, поэтому в улыбках «тридцать два винира» я ощущаю даже не фальшь, а скрытую агрессию, вижу оскал?
Птица? Счастливы жители городов, на чей берег слетаются чайки – они с детства со мной. В родном северном городе чаек было больше, чем голубей. А потом со мною случилось море…
Пресмыкающееся? Ящерица, отбрасывающая хвост, как прошлое, – моя способность к перерождению.
Насекомое? Светлячок, конечно же.
Дерево? Клён. Он первый протянул мне свою пятипалую руку. Самое раннее воспоминание из детства, и с тех пор люблю гулять в кленовых аллеях.
С цветком мы определились – подснежник.
– Ты забыла рыбу себе выбрать, – смеётся муж. – Какую пожарим на ужин дорадо или форель?
8
Вот он, цвет ноября: кобальтово-синее небо с мрачной вспышкой рябины цвета догорающего костра. Если октябрь был рыжеволосым Пьеро в жёлтой рубахе и зелёных сапогах, то ноябрь – сама элегантность. Цвета выдержаны, как молитва.
Чёрные пятницы начинаются. Надо бы приодеться. Задумываюсь, что с возрастом не за модой следишь, а за внутренним состоянием. Одежда – шаманская, как талисман или оберег.
На одном худи – принт северного леса, цвета изумруда. На другом – иссиня-чёрное море. Можно будет под них смешать духи: зимнее море и северное лето.
Достаю из упаковки: оба чёрно-белые…
Чёрно-белый лес напоминает Wordwood Чарльза Де Линта. Лес из слов, откуда мне, наверное, уже не выбраться никогда. Впрочем, предназначение не выбирают. Оно само рождается в нас. Задумываюсь о подвеске – зелёный листик надежды…
– А для чёрного моря у меня есть подарок! Заказал вот, кулон тебе в подарок…
Внутри малахитовой капсулы – алые искры.
– Это же наши камелии, которые никогда не сдаются и выпускают новые бутоны даже в шторм и метель!
…В парке доцветает шиповник. Капли дождя на лепестках диких роз. Синоптики обещают снег со дня на день, но розы тоже решили бороться.
Каждый из нас – подснежник.
9
Устанавливать онлайн связь с чужими берегами всё труднее… СМИ наперебой смакуют закон о файерволе и «белых списках». Конец свободной эпохи интернет неотвратим, как зима. Как будто вчера писала о серверах за полярным кругом – и бесконечности виртуального пространства. А сейчас чувствую себя героем романа «Сын Повелителя сирот» Адама Джонсона. Юноша в Северной Корее отслеживает радиосигнал американок, совершающих кругосветное плавание.
«Каково это – грести вокруг света несколько лет? Даже если у них нет мужей, как же все остальные – люди, которых они покинули?.. Я просто не понимаю, что на них нашло, чтобы вот так сорваться с места и отправиться в кругосветку?
– А ты бы пошел, если б мог?
– В том-то и дело, что это невозможно. Кто такое выдержит – все эти волны и лёд, в такой крошечной лодке? Кто-то должен был остановить их. Кто-то должен был выбить эти глупые мысли у них из головы.
– Они уже проплыли половину пути…
– А что если удастся обогнуть земной шар?.. Может, в других странах просяные лепешки гораздо вкуснее и репродукторы не дребезжат».
Скоро и мы будем по ночам ловить западные волны по радио, как наши родители в Союзе. Уже повсюду церберы. Придётся вспоминать мудрость советских фильмов. «Дом, который построил Свифт» – гениальный выход за пределы цензуры. Пересматривала, задаваясь вопросом: как его тогда вообще выпустили на экраны?
Метафоры спасут от забвения и наше время. Метафоры, эзопов язык – это своего рода легенда об узорах и побеге из тюрьмы, где жена заключённому мужу-ключнику выткала на молитвенном ковре механизм замка. Узоры метафор – некий тоннель в иной мир. Но лучший из миров ещё нужно заметить, разглядеть боковым зрением, почуять. Это не каждому дано. И потому в жизни чаще прибегают к ритуалам. Суть в том, что невидимая дверь, вход в пещеру теней – повсюду, она окружает нас. Но к замку нужен ключ. Ритуал и есть этот ключ, способный открыть невидимую дверь в глухой стене. Жаль только, что большинство ритуалов подразумевают жертвоприношения или самопожертвование, и ключники гибнут, не успев никому передать ключи…
«– Я очень устала. Днями сижу на полу, привалившись к стене, а силы теряю, будто тону. Память уходит под воду, как мост, чернила исчезают с листа.
– Потому что рисуешь мост, а нужно берег, к которому он тянется.
– Я не вижу берега. Мост ложится на воду и тонет. Дальше – туман, белое пространство пустой страницы. Может, мой мост – трап к кораблю, где мы все стали другими?
– Продолжай рисовать. Хоть узоры перил или доски под ногами. В любой детали могут быть спрятаны ключи от времени. Или указатель, где находится мост».[2]
И наша память должна быть чистой – совестливой. Иначе чувство вины не позволит ни строить, ни жить.
10
Темнеет сразу после дневной прогулки. Не успеваешь взлететь со дна своих снов. Сегодня обратно мы возвращались в тумане.
«…зимой, когда местный туман, знаменитая Nebbia, превращает это место в нечто более вневременное, чем святая святых любого дворца, стирая не только отражения, но и всё имеющее форму: здания, людей, колоннады, мосты, статуи…
Туман густой, слепой, неподвижный. Последнее, впрочем, выгодно при коротких вылазках, скажем, за сигаретами, поскольку можно найти обратную дорогу по тоннелю, прорытому твоим телом в тумане; тоннель этот остается открыт в течение получаса…
Короче, это пора, когда забываешь о себе, по примеру города, утратившего зримость. Ты бессознательно следуешь его подсказке, тем более если, как и он, ты один. Не сумев здесь родиться, можешь, по крайней мере, гордиться тем, что разделяешь его невидимость…»
Я была в Венеции как раз во времена туманов и наводнений, и сейчас снова вспоминается «Набережная неисцелимых». В Венеции проникаешься этим ощущением ноября «на дне», будто смотришь из-под воды, как над тобой проносится жизнь в клочьях тумана.
…Раньше я думала, что как художник могу всё нарисовать словами. Но Венеции проиграла. Слова бледны, беспомощны и обрекают на немоту. Чайки и кофе на набережных Дорсодуро, панорамы с соборами Иль Реденторе и Санта-Мария делла Салюте, ощущение прошлого безграничного счастья. Не выразить, не передать.
Вспомнились «Венецианские строфы» Иосифа Бродского:
«Я пишу эти строки, сидя на белом стуле
под открытым небом, зимой, в одном
пиджаке, поддав, раздвигая скулы
фразами на родном.
Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней
мелких бликов тусклый зрачок казня
за стремленье запомнить пейзаж, способный
обойтись без меня».
Порой перечитываешь свои старые записи, понимая, что не получилось запечатлеть «вечный пейзаж», эмоции размывает временем, как водой. Поэзия – это дар видеть мир, ощущать его острее других, построить мост между вторым и первым, который не рухнет. Даже гению не удалось нанести Венецию на страницы книги – такой, какой смог воспринять.
Я знаю теперь, всё настоящее (красота, любовь, счастье…) невыразимо, потому что непостижимо нами. Писательство – это утопия. Невозможно передать чувства в момент их порыва, пока поглощён ими. Пишешь по памяти, но воспоминания избирательны. Чтобы запечатлеть жизнь как она есть, нужно стать её беспристрастным регистратором. Но и в этом случае описания будут содержать погрешности: наблюдение за событиями со стороны далеко от их проживания. Писатель, как коллекционер, не успев впустить чувства в сердце, тут же прикалывает их, ещё трепещущих, булавкой к белому листу, как бабочку, тем самым убивая.
11
«И всё дальше в осень», – звучит с экрана…
Пересматриваем фильм «Счастливые люди» Дмитрия Васюкова. Суровый климат Енисея формирует как светлый характер, так и предрасположенность быть счастливым. Это что-то настоящее быть здесь и сейчас: в избушке посреди метели – у живого огня. В документальном фильме снимался известный писатель Михаил Тарковский. Вместо столицы, где ругают правительство и судьбу, он выбрал жизнь в тайге – чтобы самому выбирать лыжню и тропинку по снегу.
Я люблю кино про героев. Да и в соцсетях читаю подобных людей. Их путь меня вдохновляет.
Есть история про то, как молодая пара купила остров в океане, близ вулкана в Индонезии. Десять лет битв: суды за землю с китайским драконом с бойцовскими собаками, попытки провести воду на скалы, установка солнечных батарей. И теперь у них на голой земле – ретрит-центр с бассейном по цене девушки в Москве.
Или замок в Чехии за 1 евро. Одно время было много таких предложений для инвесторов. Но замок нужно восстановить буквально из недр земли. Там голые стены и земляной пол. Ещё одна пара небогатых владельцев придумали, как собрать средства на мечту: свадебные и праздничные фотосессии на фоне замка. Реставрируют, всё по плану.
Счастливые люди не изменяют себе, не сворачивают с пути, просто иногда им нужно затратить гораздо больше усилий. «Смотри, они уже свет подключили на острове в океане, а ты не можешь докрутить приложение на сайте, чтобы светлячки мигали в тёмном лесу, и бесишься от бессилия!»
Их истории вдохновляют не опускать руки. Никогда. Потому что если не последовать за мечтой, судьба всё равно не оставит выбора. Вспомнить хоть мою петлю времени со скамейкой 2012-го года. Не вернись я тогда в найм из страха, скольких бед можно было бы избежать! Человек обречён на свободу, на то, чтобы выбирать свою душу, свою мечту. На предназначение.
А «удача не от слова «дать», а от слова «заслужить»[3]. Служение и значит идти своей дорогой и никуда не сворачивать, даже если драконы в пустыне или тяжело в гору подниматься. Удача рождается от тихого, но уверенного слова «Да!» себе настоящему.
12
Долгое время Павелецкая площадь и близлежащий квартал были для меня белым пятном на карте Москвы. На этих улицах меня чуть не убили. А площадь двадцать лет лежала в руинах. Котлован…
Лишь недавно эти улицы начали мне сниться, а котлован весной превратится в фонтаны. И я поняла, что именно они хранили меня. Вернуться спустя десять лет в кафе, где писала «Фигуры памяти», посидеть в пустом зале одной в послеобеденное время за бокалом вина, абсолютно свободной – и живой, а главное понять, что ничто там не изменилось, даже чаши-светильники и статуэтки философов остались.
Навестить своё дерево – живое воплощение строк из «Пустых времён»: «нужно просто расти и продолжать любить», с кем вместе боролись за жизнь. Его давно могли бы срубить, чтобы не лезло в окна, но… стоит крепче, чем прежде. Ветки подрезали, но дерево пустило свежие ростки: майская зелень посреди осени. Маленькое чудо…
Соединить два маршрута (от Пролетарской и от Павелецкой – прошлое и настоящее воедино) и под звон колоколов Новоспасского монастыря открыть к нему тропинку от пруда – всего в сорок шагов (если бы я в те годы нашла ее!)
На пруду живут рыжие, чем-то похожие на меня саму, утки. Не обращают внимания на прохожих, кормятся сами. Я тоже теперь работаю на себя, и никогда больше не понадеюсь на чужой хлеб. Увольнение – оно от слова «воля», самое сладкое слово на свете.
И это прекрасное чувство: вновь наносить на карту судьбы маршруты далёкого прошлого!
Я исцелилась.
13
Время сожжённой дороги началось. Именно тогда пролетавший над землей в огненной колеснице сын Солнца Фаэтон сжёг всё живое…
Две недели в году, когда зима сражается с осенью. Древние маги верили, что в это время силы добра и зла вступают в схватку за власть над душами людей. В раннехристианской традиции упоминается образная «тропа» или «река», путь, который описывается как Путь Огня или Via combusta.
«Образ Христа лучше всего символизирует нашу цивилизацию. Все мы должны умереть, чтобы выжить, ибо личность распинается обществом. Вот почему так много людей ломается, вот почему лечебницы для душевнобольных переполнены: никто не может сохранить в себе личность, ибо живущий в нас внутренний герой обречен на мучительную смерть. Но наше возрожденное „я“ не забудет распятия», – рассказывал Леонард Коэн в интервью.
А Живой Журнал принёс мне «Молитву»:
Господи, дай мне право любить тех, кто любит меня.
Господи, дай мне силы, чтобы выполнить всё, что должна.
Господи, дай мне правду, в которой живёт душа.
Господи, дай мне счастья, чтобы вера была крепка.
Господи, дай мне терпения, когда вокруг чужие слова.
Господи, не покидай, когда в ночи на дороге одна.
Господи, благослови – и позволь сохранить себя.
Время зажечь свечу. И продолжать писать, даже если кажется: всё, что ты делаешь – бесполезно, и хочется бросить. Слово за словом – это и есть борьба за свет каждого дня.
14
Утром тянет вернуться в лес – так давно не бродили по нашим рождественским тропинкам. Лес стоит голый. Не дождался…
– Твой гербарий скоро превратится в пыль! Когда собираешься делать обещанное панно? Скоро снег, а цветы и жёлтые листья так и лежат в тетрадке…
Я вспоминаю, как сплела себе браслет из бисера, что был в колбочках новогодних пожеланий от читателей Маяка. Ещё в Сочи. А потом волшебная коробка с оставшимся бисерным разноцветьем прилетела со мной в Москву, чтобы отправиться в Карелию. Думала, летом сяду на веранде на закате… Но времени не было. Его никогда нет. Цвет волшебства в коробке остался зимовать – в одиноком, промороженном насквозь доме, посреди молчащего леса. В летнем посёлке зимой никто не живёт, а меня совесть не мучает, что так и не нашла время заняться рукоделием, «заплести» свои мысли в талисманы судьбы. Не придумала себе хобби.
У меня в гербарии и мимоза припасена, и лавровишня. Что, если сделать панно в стиле «связь времён». Или как обещание весны в конце осени? Ожидание лучше праздника, а творчество должно быть ради процесса, а не результата. Чистая радость.
Вечером книжную полку украсит панно «В поисках вечной весны». А ночью пойдёт первый снег…
15
Снегопад. Соприкасаясь с землей, снег тут же тает. Во дворе слякоть и грязь.
На снегу – двое: мальчишка и щенок. Щенка, судя по испугу, впервые вывели из тёплого дома на улицу после прививки. И в такую погоду! И уже в комбинезоне, сковывающем движения. Малыш нервно нюхает снег, дрожит от сырости, поджимает лапки и пытается залезть на хозяина, как на дерево. «На ручки», – поскуливает он. Каким неприветливым кажется ему новый мир!
Мальчишка, забыв о щенке, пристально вглядывается в серую хмарь над головой – неба не увидим уже до весны. И морщинка тревоги залегла меж бровей. Сколько ему лет? У меня тоже лет в шестнадцать появились первые, но – в уголках губ, от смеха! А у него на лбу – взрослая, не по возрасту.
Мой Бес отправился на свою первую прогулку, как в райский сад или великое путешествие. Солнце, одуванчики, птицы, бабочки, мячики, всё звенит и благоухает. Зимний щенок, к весне как раз подрос, чтобы выйти в мир, который рос и расцветал вместе с ним. Как важно застать своё лето, думаю я сейчас. Как трудно, наверное, нашим душам родиться – прийти на землю вовремя. Ни одно поколение не миновала судьба «жить в интересные времена». Жалею тех, чьи лучшие годы юности приходятся на времена скорби. Мы с рыжим хоть немного успели насладиться свободой. Но лета как счастливого безвременья (или исторических каникул?), никому никогда не хватает. Им не успеть, а мы справились – чтобы помнить.
16
Снег за окнами напомнил несбывшуюся мечту увидеть океан…
В двадцать думала, успею ещё – жизнь долгая. В тридцать пять – отпуска не хватало ни на Бомбей из «Шантарама», ни на Путь Сантьяго от берегов Атлантики. Исследовала Средиземноморье. А сейчас с собакой уже никуда не долететь – не добраться.
В двадцать мы с подругой решили отмечать Новый год в Париже. Все деньги потратили на путешествие, а в канун нас уволили. На последние гроши, помню, купила нашей группе в подарок бутылку шампанского на Елисейских полях.
А первого января они все уезжали на экскурсию на ледяной берег Атлантики. В пять утра глянула в окно – хлопьями валит снег – и поблагодарила себя за шампанское, залезая обратно под тёплое одеяло. Проснулась часа через три от холода, температура в комнате, наверное, опустилась ниже нуля – пар шёл изо рта. Мы жили в мотеле, днём там отключали электричество: все же уехали… Остывший кофе в пустом кафе, и мокрая собака с улицы, толкнув лапой стеклянную дверь, вошла внутрь, отряхнулась, и по-приятельски запрыгнула мне на колени. Долго пытались согреться с ней вдвоём друг о друга. Потом проводила меня до автобусной остановки. Снег падал и падал. Холодно, но очень красиво. Настоящая зимняя сказка. До центра Парижа: автобус, RAR, а потом метро. Пока добиралась, снег растаял. Свинцовые пейзажи улиц, лёгкий туман, стройные набережные Сены. Париж смотрит в Сену, как в зеркало. Только это не простое зеркало, это зеркало мистика, оно отражает всё: что было, что есть и что будет. Смотришь в воду, кажется, поняла, схватила что-то важное, но река течёт-течёт себе дальше. Большая вода кажется неподвижной, но каждую секунду меняется.
Уютные кафе Монмартра: льётся мягкий свет в темноту улиц, люди смеются за окнами, пьют вино, смотришь на них, и вдруг самой становится теплее. И уносишь с собой их улыбки и праздник, который теперь навсегда останется с тобой.
Эйфелева башня. Сильный ветер. Кажется, башня качается на ветру. Холодно, дую в ладони. Ресторан позади – пустой. Серебро посуды, тонкое стекло бокалов на белой скатерти. Алмазы и снег. Пусто, потому что очень дорого. Из ресторана выходит официант, накидывает мне плед на плечи, приглашает зайти. Молча достаю из кармана смятую бумажку в двадцать евро – это всё, что осталось до Москвы. Он почти вталкивает меня в дверь, усаживает за стол. И через минуту приносит мне длинный список «всё по 20» на английском и бокал подогретого вина за счёт заведения. Жизнь – прекрасна! А Париж – сказочный город, особенно если плыть над ним в корабле с белыми скатертями-парусами.
– Видела океан? – вечером спросила подругу, вернувшуюся с экскурсии.
– Нет, не видела.
– Вы что, не добрались до побережья?
– Добрались, но в снег и туман. И вода – гладкая, как бетон. Никаких тебе волн…
Я до сих пор пересматриваю этот день, как старый чёрно-белый кинофильм. Могла ли тогда выбрать иначе? Что, если это и был мой единственный шанс увидеть океан, а я его упустила? И ощутила бы я присутствие океана в зимний штиль?
…Правда, этим февралём океан сам приходил за мной в Сочи. Невероятный сбылся шторм!
Хозяйка крыши Карлсона пишет, фрилансеры покидают Сочи, не работает мобильный интернет, зимний город совсем опустеет. Мир меняется, закрывается, схлопывается на глазах. Пишу книгу по краю, может, поэтому на страницы и просачиваются воспоминания перелётной птицы…
17
В центре Москвы тоже – шторм. И дождь, и ветер – и грузовые машины шумят. Столицу наряжают к празднику. Забавно-зеркально получилось: на «Лето в Москве» поспешила – и теперь приветствую всё тот же зубовный скрежет пилы. Зато какой аромат: тогда – первоцветов, сейчас – свежей хвои!!! Каждый год в конце ноября будто включается ожидание чуда: а каким на этот раз сбудется мой город огней?
И, несмотря на дождь и слякоть, следует перетрясти шкафы, достать из недр самое дорогое, чтобы отправиться на долгую прогулку. Красный шарф моей Светлой Елены… Смонтировала буктрейлер по её роману «Транс», но с подруг же денег не берут – и Лена связала мне шарф: «огненный, под тебя». Десять лет уже меня греет в стылые непогодья. Да и алые паруса моего агентства тоже проклюнулись – прорвались на свет сквозь дождь и снег в тёмном ноябре. Лена вытащила меня в дорогой ресторан своей подруги Ксении.
– А ведь начинала она с трёх столиков в кафе на окраине! Чуть не сама готовила кофе и столы протирала, а теперь – смотри, хозяйка элитных ресторанов!..
Это был праздник дня рождения мечты – ресторанам Ксении исполнилось десять лет. А я смотрела на сцену, где её поздравляли все – от завсегдатаев до верных официантов – уже чувствуя, как мечта о своём деле расправляет алые паруса внутри. В этом году будет десять лет и моему агентству…
Я бережно достаю Ленин красный вязаный шарф и иду гулять по Москве.
«Тот, кто спрашивает – никогда не найдёт дороги», – звучит в голове прочитанная где-то фраза. Я бреду наугад, я люблю блуждать в переулках, всякий раз находя неожиданные повороты и открывая всё новые и новые маршруты – неиссякаемые за почти двадцать лет жизни в столице. Потому что знаю: лучший путь – тот, который выбираешь сама.
18
«Она действительно много читала и очень любила объединять обрывки различных фраз в новые предложения и целые абзацы – привычка, выработавшаяся у неё за долгие годы одиночества»[4].
В рассказе-притче «Вавилонская библиотека» Хорхе Луиса Борхеса мир – бесконечная библиотека, где все явленные миру и ещё ненаписанные книги – уникальный, но случайный набор символов. Каждый читатель выбирает свою: лучшая книга говорит тебе о тебе, о том, что ты давно знаешь. А пишем мы ровно то, что найти не смогли в этой вселенской библиотеке? И каждый выбор – отказ от других вариантов. Чем ты жертвуешь? И почему писатель в тяжёлые времена уходит от реализма и начинает писать добрые сказки? Что если процесс создания нового – это и есть поиск «своих» книг? А все пишущие – лишь библиотекари в Вавилонской библиотеке?
«Deus conservat omnia» – «Бог сохраняет всё», – слова с герба на ограде Фонтанного дома в Санкт-Петербурге, где бродила летом. Нас не пустили туда с собакой, но прохожий помог – сфотографировал у входа. А «отзеркалила» надпись я уже позже, в Москве, когда скучала по лету. Там же, во флигеле, находится и музей Анны Ахматовой, куда стремилась, но не смогла пройти не одна.
Литераторы на этой надписи сразу вспомнят об эпиграфе к «Поэме без героя» и слова Бродского:
«Бог сохраняет всё; особенно – слова
прощенья и любви, как собственный свой голос».
А я – литературный фестиваль в Милане, где в номере оживали картины, а с балкона открывался вид на фонтан с поющими тритонами, по нелепой случайности – но как в сказке.
В один из дней по программе фестиваля все участники в сопровождении местных телевизионщиков отправлялись на остров Сан-Микеле: «творческая презентация книг прозы и поэзии современных авторов на могиле Иосифа Бродского»…
Сбежала от группы сразу у причала Дорсодуро. И весь день гуляла по Набережной Неисцелимых, пила розовое вино в кафе у воды, фотографировала облака и улыбчивых черноглазых прохожих. Бродский ненавидел плохие стихи.
19
Писать всё тяжелее…
Одолевают сомнения: от «кому это надо?» до «завернёт цензура» или «эта книга обесценит опыт и достижения, станет для всех разочарованием». Каждый шаг по сожжённой дороге даётся с трудом…
Свекровь как-то рассказывала: чем сильнее намерение воцерковиться, тем больше возникает препятствий на пути. Вот, решила для себя: ходить на утреннюю службу, причащаться, соблюдать посты. Но будто сам Дьявол вмешивается – и мешает. То заболеешь, то работу перенесут ровно на время вечерни или заутрени, то ногу подвернёшь, то дороги к храму замело. Так Бог проверяет истинно верующих, тех, что по сугробам догребут-доползут. Первый раз пробивалась в метель, а потом – вдруг посреди зимы солнце вышло! И всё вокруг мне начало помогать и подталкивать к моему решению. Чудо!
У нас сегодня над головой небо цвета апреля. Солнце в проёме двух чёрных вековых деревьев – как циферблат Стоунхенджа. И белых голубей выпустили полетать над парком. Не могу не вспомнить историю позапрошлого века из романа «Скорбь Сатаны» Марии Корелли. Мэвис Клер пишет романы о любви: «если бы не писала, давно умерла бы с голоду». Над письменным столом – табличка: «Лучшее время начать – сейчас». Критики разносят её творения в пух и прах, а читатели сметают с полок новинки. Благодаря им, Мэвис Клер пишет в уютном доме посреди дивного сада из роз. Содержит двух собак, шаловливая – породы такса. Жизнь, как в моём сне о рае, только без моря. Утром Мэвис Клер пишет, а после идёт кормить голубей. В саду у неё высокая голубятня. И каждый голубь носит имя того или иного критика: чем жирнее, тем влиятельнее.
Критики кормятся нами. А кормят – читатели.
Может, не зря я прошлой осенью по дороге в Церковь Святой Марии встретила цыгана именно с голубями на плечах? Надо стать щедрой на угощения, как Мэвис Клер. И больше доверять людям – как в тот день завещал на дороге цыган.
А рецензии на книги я пишу по завету Уистена Хью Одена:
«Ибо единственно стоящее дело критика – умолчать о том, что он считает плохим, и изо всех сил поддержать то, что считает хорошим, особенно если это хорошее недооценено публикой. Есть книги, несправедливо забытые, но нет ни одной, какую бы мы вспоминали напрасно»[5].
20
В романе «Хромая судьба» братьев Стругацких описывается измеритель писательского таланта – Изпитал.
ЭВМ величиной со шкаф, который писатель закармливает своими рукописями в надежде вычислить «индекс гениальности».
Изобретатель же считает «индекс гениальности» не чем иным как «наивероятнейшим количеством читателей текста (НКЧТ)». Рецепт бестселлера – в приспособляемости к ожиданиям социума.
По парку навстречу нам вдоль берега катят тележки с лебедями. Увозят в тёплые, но тесные домики на зимовье, где уже не расправить крылья. Лебединые кареты поданы. И только трое непокорных гребут от спасателей на середину пруда. Взрослым лебедятам не хватило лета? Не наплавались вволю?
– Замёрзнут же! Ночью уже минус, – качают головами прохожие.
Тебе не удержать время, повторяю лебедям и себе. Зима неотвратима.
Вспоминаются гордые буревестники Горького в Сорренто. Размах крыльев – больше метра. Долгий парапет, высоко над морем, где они танцевали перед туристами, кланяясь и выпрашивая угощение. И громадные чаячьи лапы с перепонками обхватывали тонкие резные перила, как ветки деревьев, а не прибрежные скалы (так в Питере чайки сидят на чугунных мостах, как на камне). А лапы альбатросов и буревестников изогнулись, приспособились, как у хищников или певчих. Так перелётные птицы меняют маршруты миграций из-за войны. И ты тоже откажешься от полёта ради тепла. Просто не сможешь перемолоть лёд…
21
Всё чаще – всё гуще туман. Отчётливо видна только плитка узкой аллейки под ногами. Исполинские деревья над головой чудятся драконами, почерневшие от дождя кусты – злыми призраками.
«Счастье – возвращаться домой. Свобода – самой открывать себе двери», – писала в сангиновые дни осени Дракона в дневнике, так и не решившись отправить рукопись на Премию «Книги свободы». В «экстремистском тамиздате» все книги издаются, конечно, под псевдонимами. Но мне хватило часа, чтобы вычислить автора. Во-первых, избитый уже приём: чтобы не смотреть на себя в зеркало в тексте часами, упомянуть актёра, на кого похож (мы все так или иначе похожи, люди Земли). Во-вторых, у каждого пишущего есть нечто личное-трепетное-искреннее, что невозможно удалить из текста и переврать нельзя. Событие зачастую узнаваемое – и легко доступное в интернет, а все участники подписаны по фамилиям…
Так и меня схватят, вздохнула тогда горестно, и похоронила рукопись на дне письменного стола.
А вчера читала интервью с этим смелым автором: живёт и работает в Москве, и никто его не осудил и не тронул.
Так может, все драконы и призраки гнездятся у нас в голове? У страха, говорят, глаза велики. И чтобы из туманного леса вернуться домой, нужно просто не сворачивать со своей тропинки.
22
«Мы очень редко бываем довольны самими собой и тем, что с нами происходит. Современный мир живет сопоставлениями. Я уверен, творческому человеку необходимо иметь хобби», – рассказывал Григорий Служитель, известный актёр и автор романа «Дни Савелия» в интервью. Театр – очень соревновательная среда, в его случае роман, где он смог перевоплотиться в кота, стал, наверное, такой отдушиной.
А от монитора можно отдохнуть душой, только делая что-то руками. Муж всерьёз увлёкся созданием украшений. Я уже боюсь, что по променаду у моря не успею выгулять всю его красоту. На своё панно «В поисках вечной весны» стараюсь не смотреть. Не получилось. Пока экспериментировала с клеем, извела всю голубую бумагу. И теперь мягкий фон сепии – свет золотой осени – в тёмной спальне выглядит омерзительно коричневым. Лишь в уголке застыл клочок ясного неба – как надежда.
Сейчас задумалась, как легко рисовать в Photoshop обложки или картины. Не понравилось, могу всё перекрасить в одночасье. А хрупкие веточки мимозы и лавровишни не соскоблить с листа, сломаются. Панно не переделать, не разрушив. Так различаются жизнь и компьютерная игра. Поэтому многие и страдают игроманией: всегда можно вернуться назад – и всё переиграть.
Зачастую мы выбираем «не по себе» хобби: вместо радости получаем разочарование. Потому что вместо процесса делаем ставку на результат. А надо просто лепить-вязать-ваять – без ожиданий. Пишется и так с трудом – нужна внутренняя поддержка.
Пойду испеку шарлотку с яблоками и корицей. Не цвета, так ароматы лета наполнят дом.
«Жизнь – это не только книги», – звучит до боли родной и знакомый голос во сне.
23
Арт-терапия тоже прекрасно лечит от перфекционизма. Галерея «Cube» в здании бывшего «Интуриста» на Тверской регулярно проводит тематические. Сначала поднимаешься по красной ковровой дорожке, а потом в маленькой уютной студии рисуешь свою мечту…
На моём рисунке: море и горы, солнце встаёт над горами, птицы летят в рассвет…
– А где здесь вы? – спрашивает улыбчивый арт-терапевт.
Быстро пририсовываю извилистую тропку, меж гор сбегающую к морю.
– Ну и препятствий у вас! – восклицает он. – Мечта – это же солнце? Вы тогда либо себя к нему поднимите, либо мечту заземлите в закат.
Да уж, история Икара какая-то получается.
Незаметно оглядываюсь на рисунки других участников. И замираю от узнавания: тихий плёс, волнорез рассекает озеро, блики солнца в воде, сосны вокруг. Точь-в-точь моя Карелия. Даже услышала, как шумит лес и шелестит тростник на ветру. И цвета такие приглушённые, нежные.
– Я бухгалтер, – говорит усталая на вид немолодая женщина. – Всегда мечтала рисовать, но двое детей, ипотека, совсем нет времени. Вот, только у вас на занятиях и рисую. Спасибо вам за арт-пространство и возможность хоть раз в месяц побыть в тишине своих мыслей, побыть самой собой.
Тот, кто не может или не хочет, ищет причины, говорю себе. Тот, кто мечтает – возможности! – и рисую солнечный свет, обнимающий меня со всех сторон. Моя Вселенная всегда помогала мне, я ей верю.
– Вот, правильно, – кивает головой арт-терапевт. – Смысл в том, чтобы объединить мечту и жизнь в картине, сделать мечту достижимой.
А ещё я научилась понимать разницу между мечтой и желаниями.
Желания – это, например, жить зимой у моря или отправиться в путешествие в Африку, новые проекты, что-то земное, ощутимое… Желания могут исполняться из года в год, ничего в тебе не меняя. А мечта, исполнившись, меняет твою суть, создаёт новый мир, трансформирует реальность. Написав роман, открыв своё дело, да даже заведя собаку, ты уже никогда не будешь прежней. Мечта может и не исполниться, но как яркая звезда поведёт по жизни. На писательской стезе, например, нет предела совершенству…
24
Мама… Как много способно вместить слово «люблю»? На самого любимого человека не хватит слов…
Это её голос звучит во мне: «Ты просто есть и этого уже достаточно».
Её день рождения – самый светлый день ноября. В этот день всегда посылаю ей с курьером нежнейшие розы цвета наших мунковских закатов над озером, хотя мечтаю лишь оказаться рядом, чтобы обнять. Но ноябрь диктует своё. Работа-работа-работа. И надо бы остановиться, чтобы сесть в самолёт – и прилететь хоть на день.
– Может, хоть на юбилей получится вырваться?
Когда маме было шестнадцать, известная скандинавская художница Тамара Юфа написала с неё портрет Сольвейг. Словно предопределила судьбу. Образ женщины, что умеет ждать. И мама терпеливо ждёт нас: папу из научных экспедиций, меня… с юности по свету носит.
Счастливы те, кто и в сорок может обнять родителей – и вновь ощутить себя ребёнком. Самое светлое воспоминание: после ужина прилегли на диван в обнимку. Родное живое тепло разливается по телу, освещая и комнату – и целый мир вокруг нас. Минуты, где остановилось время, где мы с ней остались навсегда. Истина, цену которой понимаешь с годами. Год, ещё год, ещё и ещё… Нас всех приучили в двадцатые жить, не загадывая дальше конца года.
– А я тебе чайник купила, зелёный, чтобы ты свой мятный чай заваривала на веранде, – говорит мама по телефону. – Будем ждать нашего лета в доме у озера!
Долгих лет – и вечного лета…
Мамин день рождения – мой День благодарения. За всё сбывшееся и прожитое. Она – моя нить Ариадны, возвращающая к родным берегам, хотя бы мысленно, даже из самых тёмных лабиринтов.
25
– Я на карнизе стою! – хриплый голос знакомого автора по телефону сквозь ветер где-то за кадром…
…В кино жизнь проносится перед глазами последовательно: от рождения к смерти. В критические моменты жизни время тоже ускоряется, но несётся на тебя разрозненными фрагментами. Объединяет лишь смысл – не время. Я поняла это, когда в шестнадцать попала под машину: огни фар сложили все пазлы мозаики. Какой – не вспомнить после, как выжила.
Сейчас перед глазами:
2016-й год… Работаю в редколлегии литжурнала «Зарубежные задворки», собираю первые наброски для статьи «О синдроме Фауста» и самопожертвовании в искусстве.
– Ребенок ещё не успел родиться с начала года, а у нас уже три смерти, – жаловалась главред.
О двух я знала: инфаркт, инсульт.
– Кто третий?
– Повесился.
Поэт, тридцати с лишним лет, публикующийся лауреат Григорьевской премии.
– А в чём причина? Узнал, что неизлечимо болен?
– Они все больны – невостребованностью, непризнанием…
– Но вы же книгу стихов ему как раз делаете, неужели не проскочило ничего в письмах? Нельзя было догадаться, как-то поддержать, помочь?
– Ты мне лучше скажи, что с книгой его делать? Выпущу – родственники заявят, что мы наживаемся на его трудах, а на самом деле ни одной книжки не продастся…
– Надо держать слово, данное тем, кто ушёл.
Книгу решили разместить в библиотеке для бесплатного скачивания, и я готовила ему страничку на сайте издательства. С фотографии на меня смотрел молодой человек с внешностью киноактера, и вроде бы всё у него в жизни было как надо. И лишь взгляд – пронзительный и потусторонний, будто предчувствовал, а фотография наверняка за несколько лет до трагедии сделана. Этот случай надолго выбил меня из колеи, вернул в прошлое – к истории самоубийства одноклассницы. Позже я вычерпала душу на страницы романа «Поколение бесконечности», но легче от этого не стало. «Мы не хотим издавать роман о суициде», – получала ответы издательств, но я писала не о тех, кто нас покидает, а о том, как сложно жить после, преодолевая чувство вины, снова и снова пытаясь простить и принять свою память. И сейчас то и дело читая некрологи в сети, я всякий раз задумываюсь о том, как страшно мы обмануты мифом, что смерть возвышает…
Помехи. Ветер свищет и свищет по ту сторону телефона…
Медленно сползаю по стенке на наш с Бесенком пушистый йога-коврик. Муж называет его «пылесборником», я – «лесной поляной», чтобы прилечь и набраться сил. Шепчу про себя: «Трава-трава, собери меня! Мне сейчас нужны самые нужные-важные в жизни слова!»
– На этом твоём … Б-з-пик-ском карнизе[6], – прорывается голос сквозь ветер. – Да!!! Поздравляй! Книгу дописал – и сразу в горы Кавказа, как ты и просишь всегда – отдыхать после! Красота здесь… неописуемая. Хорошо, что у меня слова кончились!
Выдыхаю. Поздравляю. Вспоминаю, как поддерживала его прошлым летом.
– Вторую книгу дописал, а на третью слов не хватило, я – бездарь, да?
– Нет, это – выгорание. Что ты любишь? Рыбалку? Вот и поезжай на озеро рыбу ловить! Перезагрузка нужна. Чтобы новые слова пришли – автор сам должен измениться. Дай времени сделать свою работу.
Похоже, совет сработал. Новая книга у него…
Я вдруг понимаю, почему в моём мире так много птиц: любой творческий человек стремится преодолеть земное притяжение и взлететь, а не лечь в землю под табличкой с прочерком между двух дат.
«Сынок, птицы лёгкие, потому и летают, а люди тяжёлые».
Слишком многое помним, слишком много тащим с собою в гору…
26
«У верблюда два горба, потому что жизнь – борьба», – мы с мамой часто повторяем этот стишок друг другу, чтобы поддержать в трудные моменты. Цитата из кинофильма «Гараж» Эльдара Рязанова. Официально приписывают Эльмире Котляр, но есть и другой миф.
Эльдар Рязанов и сам сочинял стихи. На съёмках фильма «Ирония Судьбы» Андрей Мягков раскритиковал песню «У природы нет плохой погоды», а потом его герой остался без голоса в «Гараже». Ходил с табличкой «Я вам покажу!» – и молчал. Киношники пишут в воспоминаниях: такова была месть режиссёра – сделать актёра немым.
Сейчас вспоминаю эти строчки, кому-то смешными и простенькими покажутся, даже нелепыми, а смысл – великий. Верблюд тоже обречён на свободу. Шагать и шагать километры по пустыне, где все оазисы – миражи, нести живую воду в самом себе…
Утки взлетают над головой в парке, слежу взглядом за ними – и незаметно-случайно расправляю плечи. Надо же – боль прошла! Последние дни мучила боль в шее и пояснице: много работы, долго склоняюсь над ноутбуком.
Совет дня: если расправить плечи – жизнь сразу покажется легче!
… Из Сочи пишут: «у нас 118-е августобря, +20, купаемся». В горах после первых снегопадов опять зацвели подснежники, а в Приморском парке – сирень…
27
«А можно я завтра нарисую тебе обложку книги про попугая? Потому что во тьме ноября я забыла, какого цвета у него должны быть перья».
Где моя радуга? Я подарю себе четверг – и пойду сквозь рождественские базары центра Москвы, вдыхая хвойные ароматы свежих новогодних ёлок. Мне тоже нужны настоящие огни – не с экрана.
На Старом Арбате – ёлки в апельсинах, пряничные домики и огненные шоу. И наш «Эрик Рыжий» сияет. Единственный паб, где не срубили летнюю веранду – и разливают глинтвейн, имбирное пиво и пунш. Как в старые добрые времена…
В двадцатые многие бары, пабы, кафе… Старого Арбата позакрывали, перестроили, переименовали. И только Рыжий выжил, будто ждёт нас. До закрытия мира сидели здесь с подругой из Германии, пили имбирное пиво при свечах – и нам было так хорошо рядом! Надо отправить фото сегодняшнего «Рыжего». Она часто присылает мне такие открытки: волны Средиземноморья, рождественские огоньки западной Германии, мельницы и средневековые замки… С другого берега времени, куда мне самой теперь не долететь, не доплыть. Разве что представить себя в чужих декорациях…
Буду верить: все рыжие – живучие. Рыжесть – это на счастье.
28
Сегодня – День придумывания новых слов.
Можно вспомнить Александра Блока: «я – тот, кто даёт имена, отнимает аромат у живого цветка». А можно подарить миру новые смыслы…
Ведь читаем мы книги затем, чтобы найти точное – словесное – выражение наших эмоций. Ровно в этой точке происходит встреча писателя и читателя – где невысказанное превращается в слово. Обретает имя, а значит, и форму – и земную жизнь. Иногда стоит повторять одно и то же слово – как рифму, как связующее звено в тексте меж сценами, событиями, временами.
Но чаще повторяешь себе…
Дай имя тому, о чём умолчать не сможешь…
Голуби раскачиваются на проводах под дождём во дворе. Как ноты партитуры небесной неведомой музыки, как мои неровные строчки в разлинованном блокноте.
«Лёчта» – моё новое слово дня, означает особую мечту – о полёте.
29
Ещё один день для литераторов – День буквы «Ё».
Первое, что делает редактор, учили меня, – это автозамена всех «Ё» автора на нормальные «е», потому что сам автор не везде вспомнил об этой маленькой букве, да и в печати взрослее-глаже смотрится.
Был у нас год, в десятых, когда «Ё» с триумфом вернулась. Как главный герой в продолжении кинофильма «Облако-рай»[7]. Вроде выселили парня из общаги «по собственному желанию»: и пространства столько после тебя осталось, и вещей полезных… А он – спустя годы – вернулся в свой маленький городок. И все такие: «Ё-моё! Как ты вырос!»
Грустный фильм, потому что никто никуда по-настоящему не вернулся. Невозможно вернуться туда, где тебя не ждут. Где на все твои мечты отвечают: «Невозможно! Неправильно! Не-е-е!»
Иногда я сама себя чувствую этим Колей – перекати-полем. В первых самиздат романах, блогах и соцсетях у меня везде живёт «Ё». А в печати (в литжурналах и книгах) – уж как сгладят. На сайте Маяка можно оставить все чувства и имена «без купюр», а в книге подрежет цензура. И потому авторский сайт в сети – важнее. Пока нам всем сглаживают речь и подрезают крылья – не вырасти и не взлететь.
30
Последний день ноября – воскресный огонь… Жгу свечу на окне сквозь дождь и вспоминаю такие же выходные – сквозь годы, в Опалихе. Мы с Бесом – и брат мужа, Санчес, с женой и сыновьями у камина – делим кресла.
– Держись меня, и ничего с тобой не случится, – говорит он сыну.
Раздувают огонь – и мальчишка боится вспышек.
… И как в киноленте разворачиваются кадры: они уже так сидели, двое у живого огня, когда в тёмном тревожном ноябре 2021-го я читала «Дорогу» Кормака Маккарти. С чего бы – казалось тогда? Как предчувствие…
В Сочи, в первые дни февраля 2022-го, мне снился сон, что Санчес потерял на войне обоих сыновей. Но они – маленькие: четырёх и шести лет.
Проснулась в слезах, рассказала мужу.
– Бывают и столетние войны, – мрачно ответил он.
Сейчас в пламени свечи – и каминов нашего времени – надежда. И я вспоминаю другой кадр, из юности, как жгли с ним, еще подростком, мои первые черновики и смеялись: да, «рукописи не горят», горят их распечатки.
Главная примета ноября: этот месяц нас пересобирает заново – все провалы и мечты, сомнения и решительные шаги к тому, чтобы быть готовыми к волшебному декабрю, когда загадываем желания и выбираем себе судьбу.
Я верю в мир, ему еще так много надо нам показать. Только записывай!
Пусть моя книга сбудется – как возможность возвращения туда, где нас любят и ждут у живого огня.
– Ты чё, заснула? Дров подкинь в камин! – говорит Санчес.
Свечу задувает ветром…
В самый тёмный день года – воспоминания дарят свет.
Будьте светом сами себе.[8]
[1] «Венецианские отражения»
[2] «Проникновение»
[3] Мэри Энджелбрайт
[4] Чарльз Де Линт «Маленькая страна»
[5] «Чтение. Письмо. Эссе о литературе»
[6] искажённое название Бзерпинского карниза, высокогорного плато в районе Сочи
[7] фильм 1990 года режиссёра Николая Досталя с Андреем Жигаловым в главной роли, в 2005 году продолжение фильма под названием «Коля — перекати поле».
8 — couper — «резать» (французское выражение, в русском словаре с середины XIX века)
[9] Будда
Ответить в письме | Написать в Телеграм | Подписаться на новости | Архив писем | Поблагодарить | Мои книги
2 комментария