«Стань радугой для тех, чьё небо в тучах»
1
Вселенная создала живую иллюстрацию к моим стихам «Солнечная дорога»:
…Мы идём по тропинке в лето,
и часы, как птенцы, голодны.
Мы потом их собой накормим,
а пока не оглядывайся, не отнимай руки.
Нет, тропинка не оборвётся.
Далеко. Нам хватит идти.
Кто-то скворечник сделал из старых часов с кукушкой под окнами, и птички там вывели птенцов. А тропинка в лето – скоростное шоссе посреди мегаполиса со сломанным светофором, мигающим бесконечной секундой. Думаю теперь, как расшифровать…
Как у Пратчетта: «всегда есть время на одну последнюю минуту»?
«Пробейте мне восемнадцать», сказала женщина без возраста в винном магазине. И мне тоже. Ведь впереди у нас всё лето…
2
Есть особый вид летней депрессии, у специалистов называется «Summertime blues». Метеорологи МГУ подсчитали, что за последние полвека мы утратили примерно пятьдесят часов солнца в год. Оно медленно угасает, как в кинофильме «Каменный остров»[1].
Под моим окном открылась студия вокала. И тоненький детский голосок каждое утро старательно выводит: «Ле-е-е-то, ты не бесконечно-о-о-о». Очень мотивирует забить на всё – и пойти гулять.
Когда-то в офисах я писала, как Цинциннат Ц из тюрьмы[2]: «лето нелепо, не сбывается из года в год, никогда не сбывается»[3]. Летняя депрессия – результат несбывшихся желаний, как Новый год, утверждают психологи.
Я завариваю кофе с ароматом свежескошенной травы под окном. Так пахнет детство. У детей начались каникулы. Наверное, только в детстве лето сбывается, как «маленькая жизнь».
Вспомнилось вдруг, как открывала счёт в банке. И менеджер, подписывая бумаги, горестно вздохнул:
– 31 августа, последний день лета… – и уставился в стену. В отделении банка даже окон не было.
У Макса Неволошина есть рассказ под названием «Офис»: «… а на волю нас выпускают, когда уже шевелиться можем только на ветру…»
Надо изо всех сил пошевелиться – чтобы лето сбылось! Маленькой жизнью, а не двумя неделями отпуска. Чтобы не проматывать, как киноплёнку, а проживать свои дни.
3
Получила по почте столь проникновенное письмо от читательницы, что несколько минут чувствовала себя Тихиро из кадра Миядзаки[4], где они с Хаку летят сквозь облака, роняя светлые слёзы счастья…
Потом вспомнила о заветной шкатулке на книжном шкафу.
Я купила её в день, когда отправила первую повесть в литературный журнал и ждала ответа. Янтарная шкатулка упала на меня с полки сувенирной лавки на Кузнецком мосту.
– Берите, – сказала продавщица. – Она вас выбрала.
– И что мне в ней хранить?
– Гм, судя по размеру, сюда поместится конверт. Это шкатулка для писем…
– Читателей, – загадала я, пока продавщица пробивала чек.
И теперь шкатулка хранит три живых письма – от руки, и распечатки писем, полученных по электронной почте, но не менее тёплых. И если придётся собирать «тревожный чемоданчик», я положу её на дно, как единственное и самое настоящее моё сокровище.
4
Посреди Митинского парка долгое время стояли заброшенные домики. Иногда вечерами в окнах зажигался свет, а у домиков были даже адреса и свои почтовые ящики.
Я сочиняла истории про смотрителей парка, сюрреалистические, как кадры из фильма «Ностальгия» Андрея Тарковского, где деревянный дом его детства возникает во дворе мегаполиса.
Пока сочиняла – домики начали сносить. Разрушили стену с яркими письменами граффити, она аутентично смотрелась в густых зарослях на укромной тропинке парка. Заглядываю в полуразрушенный дом – как внутрь телевизора. На покосившейся полке даже сохранились истлевшие книги – названия прочитать невозможно, но цвет одного корешка – блёкло-голубой – переносит в роман Энтони Дорра «Птичий город за облаками». В центре сюжета – «блэкаут поэма»[5] из Древней Греции, в которой отчаянно не достаёт слов. И тогда режиссёр ставит по ней школьный спектакль, а пьеса становится книгой, тиражом по количеству актёров. И вот, в далёком будущем, спустя столетия, именно эта книга, сохранившаяся в одном из домов в метавселенной, становится главным маяком…
Помню, как в 2023-м, когда Россию покидали последние друзья, спрашивала Вселенную – искала в Замоскворечье «Стену Андрея Тарковского» (граффити кадра из фильма «Ностальгия» с настоящей свечой, эмигрантский символ) – и не смогла пройти: два забора, три КПП. Зато на Пятницкой зазывала затащил на крышу кафе – будто паришь над городом. И я встретила там известного ресторатора, который вместо того, чтобы штурмовать Верхний Ларс, открыл в Москве новый ресторан-библиотеку.
Мои герои – хранители мира. Ведь все наши книжки-кафешки – как осколки цивилизации, которые необходимо уберечь, несмотря ни на что…
5
В парке зацвели красные розы, белый шиповник и душистый горошек фосфоресцирует синевой…
«Открываю журнал «Escape», читаю длиннющий рассказ о … душистом горошке. Мысленно спорю с автором. Да, ты филигранно, мастерски, пронзительно, прекрасно пишешь. Я чувствую запах цветения, вижу резные бортики балконов, туго вплетённые в косы ветвей. Но О ЧЁМ ты пишешь? Достоин горошек такого садистки пристального внимания и разглядывания на пяти страницах?»[6], писала в далёком 2009-м.
Сейчас понимаю: достоин горошек, достоин. С возрастом начинаешь ценить маленькие радости жизни, её мимолётную красоту. В «Белом городе» бунтовала против пустоты и отсутствия смысла, мы все тогда были героями «Бойцовского клуба», потерянное поколение гламура. А сейчас, когда от новостей хочется улететь на другую планету, бунтом становится собирать жемчужинки мгновений и хранить меж книжных страниц засушенные лепестки невозвратного лета – и лет. Когда высказывания политиков то и дело выбивают почву из-под ног, книга простого смертного может стать островком эскапизма, прибежищем памяти, где приклонишь голову на бабушкину подушку с лавандовым ароматом.
Да, сегодня я мечтаю создать книгу-утешение.
6
День русского языка.
Спорим с мужем:
– Многие сейчас пишут языком соцсетей и терминами психологии: там, где я бы писала о чувствах – у них всегда про чувства. Там, где мне невыносимо, они – не вывозят. Мне обидно не вывозить, я же лошадь по году рождения…
– Ты не обязана подстраиваться под них. Есть академический русский язык – вот и пиши на нём.
– Да, но язык живой, прирастает новыми словами, развивается. Даже Пушкин не брезговал просторечными выражениями и иностранными словами в поэмах и стихах. И Чехов тоже… Важно ведь написать не красиво – а так, чтобы слово твоё точно назвало бы эмоцию – и отозвалось в сердце читателя. Иначе он уйдёт смотреть свой сериал.
– Боюсь, ваш слэнг исчезнет, как «скуфы» из «палаток».
Да уж, неразрешимая дилемма. Вопрос в том, кому и куда пишешь: в неведомое будущее, где в палатках пост-ядерного мира у костров будут штудировать печатные тома Достоевского «о слезе ребёнка» на фоне всеобщей катастрофы, или в переменчивое и такое обнадёживающее настоящее…
Низко над головами, чуть не задев крылом, проносятся утки. По дорожке к пруду нас обгоняет молодая женщина, держа за руку сына. Мальчишка задаёт маме вопрос классика.
– Сынок, птицы – лёгкие, потому и летают, а люди – тяжёлые.
Гениальный ответ, по-моему. Долго смотрела им вслед, хотелось быть лёгкой.
7
Янтарный закат первой недели лета. Больше всего фотографы любят закатное солнце: снимки получаются тёплыми, будто ожившие воспоминания.
Задумываюсь, а каково моё лето на вкус? Сезонные яблоки с кислинкой, запечённые с мёдом и корицей, чай с мятой, мороженное с клубникой? А какого цвета мой июнь? Раньше каждый месяц виделся в определённом цвете. Ярко жёлтый с фиолетовой синевой – букет полевых цветов, что насобирали с мужем, лавируя в высокой траве. Бес маленькой подводной лодкой рассекает зелёные волны.
Мимо по аллее проходит семья: папа, мама и сынишка лет семи. Папа рвёт травинку – и раздаётся песня коростеля. Точнее, его характерный треск. Мы в июле их тут ловим в траве: коростели похожи на юрких длинноногих лесных троллей. Духов высокой травы. Бесу нравится всё свистящее и трещащее. Теперь не придётся гонять коростелей – с травинкой я могу ему несмолкаемую трещотку подарить.
Травинка – как машина времени. Лифт прямо в детство. Тут же вспоминаю безудержную радость дудеть сквозь травинку, зажатую меж сомкнутых рук, наш беззаботный смех и бесконечное лето. Детские шалости тех, кто рос без гаджетов. Невинное поколение, взрослевшее без сети. С благодарностью улыбаюсь отцу мальчика. Ведь традиции развлечь себя без смартфона стремительно исчезают. Современные дети, наверное, играть умеют уже только в сети. Не умеют крутить диск телефона, с трудом считывают время со старого циферблата часов – им цифры нужны. Столько всего уже в безвозвратном прошлом! Скоро искусственный интеллект заменит нас всех.
Но песня коростеля – это и есть свобода, а травинки всегда под рукой.
8
Поздний вечер воскресенья, стемнело – и дождь шелестит по листьям каштана. Рядом на третьем этаже открывается жёлтое окно в темноту. И женский плач заполняет колодец двора. Будто оплакивает утраченную мечту. Океан слёз!
Почему-то вспоминаются строки Пауло Коэльо: «…признак утраченной мечты – это умиротворение. Жизнь делается похожа на воскресный вечер: мы мало чего требуем, но и почти ничем не жертвуем…»[7].
Надо составить список всего, чего у меня никогда не будет – и оплакать, отгоревать по пунктам. А потом другой – за что благодарна судьбе, чтобы наутро радостно проснуться к делам и нерешённым вопросам.
Сегодня всемирный день океанов. Помню, в пандемию читала «Океан в конце дороги» Нила Геймана, где героиня носила океан с собой повсюду – в ведре. У нас он был в Рождественском пруду – с кувшинками и одной черепахой. И нам его в то лето хватало!
9
Дождь, который не обещали…
Сложно представить лето без того, чтобы не вымокнуть насквозь. Ливень стеной. Первое омовение. А в парке зацвёл жасмин – сладкий, почти тропический аромат.
До боли сжимаю в кармане куртки ракушки – так остро тоскую сейчас по морю, по дождям межсезонья.
И вдруг над парком разносится пронзительный крик павлина. Тот самый первобытный вопль из мезозойской эры, как на крыше Карлсона в Сочи. Почудилось?
Когда дождь кончился, вышли из-под густого навеса деревьев в аллею – и на перекрёстке увидели вольеры. Четверо павлинов важно расхаживали за сеткой, один даже хвост раскрыл живописным веером.
Бес сразу понёсся знакомиться с неведомыми птицами, в сочинский Дендрарий охотников не пускают.
Наверное, даже мэр Москвы скучает по Сочи, старательно превращая столицу в курорт на лето.
10
Вернули горячую воду. Улыбаюсь, вспоминая письма главреда журнала «Белый Ворон» с пометкой «чистая Пальшина».
В то лето я тоже ждала, когда дадут воду, а в журнале выйдет мой рассказ.
Сергей Слепухин был самым внимательным и любимым моим редактором. Он не просто рассматривал и редактировал тексты – он их ждал, писал письма авторам: «Ты там работаешь? Займись лучше творчеством, пришли нам уже что-нибудь новенькое». Он знакомил авторов, пересылая наши письма друг другу – и у меня появилось много новых и настоящих друзей, с кем можно что-то обсудить, что-то отгоревать, поддержать, помочь.
Сергей познакомил меня с Катей. В те дни она жила близ Площади трёх вокзалов. Откуда по Каланчёвской улице возвращалась и я пешком с поезда на в первое московское гнездо на Проспекте Мира.
«– Я проник в твою тайну, – признался ты. – Так любят Москву приезжие. Ты любишь её прошлое, десятилетней давности. День своего приезда, полный надежд…
Перед глазами внезапно возникла умытая дождями Каланчёвская улица, по которой пешком шла от площади трёх вокзалов в свою комнатку на Садовом. Солнце садилось над трамвайными путями, рельсы золотыми стрелами пронзали горизонт. Пахло цветущей черёмухой и свежескошенным сеном. По бокам трамвайных путей лепились друг к другу деревянные домики. А тётка в цветастой цыганской юбке гнала через дорогу двух пятнистых телят.
– …но всё изменилось. Поэзию сменили разочарования. Ты не смогла этого принять, живёшь как в ином измерении. Москва – многослойный город, и умеет подпитывать иллюзии».
А Катя гуляла ночами по железнодорожным путям – и писала мне приключенческие письма. А ещё – роман. Тех улиц давно уже нет на карте, после постройки МЦД, а у Кати вышла книга «Главный переход», где у неё получилось сохранить мистику забытых всеми пространств.
«Белый ворон» создал для нас ту самую питательную творческую среду, о которой, наверное, мечтает каждый автор. Многие известные имена шагнули в мир большой литературы с его страниц.
Когда Сергей писал в сети о закрытии журнала «я не смогу больше заниматься рукописями, теряю зрение, а я – художник», сеть взорвал неумолчный плач…
Сейчас Сергей пишет пейзажи в зимнем домике, в глуши нетронутых лесов, а мы все вместе с журналом утратили красочный чувственный и – такой родной мир. Но именно его пейзажи вернули мне исконную любовь к Северу…
Со временем мне тоже придётся последовать его примеру, у меня уже минус четыре. Но не сегодня. Не пока нужна своим авторам. Потому что каждый из нас мечтает о том, чтобы «кто-нибудь где-нибудь ждал». Чтобы верил в наши истории.
Прочла на днях: согласно социологическим исследованиям, самые несчастливые профессии: бухгалтер, финансовый аналитик, юрист… – все те, кто ищет ошибки в отчётах нашей жизнедеятельности. А редактор? – сразу захотелось спросить. Нет, современный редактор не просто исправляет ошибки – он открывает миру новые имена. И здесь, в отличие от самой счастливой профессии исследователя-географа прошлого «Вставай, Колумб, все Америки уже открыты», у редактора фора на века. Земля конечна, но не души, которые её населяют и описывают своё «житие». Эти души и есть неизведанные континенты нашей планеты, её настоящая географическая карта.
11
Клубничное полнолуние в колодце двора. Время ожиданий. А у нас небо над балконом затянуто тучами. Не судьба. Почему-то вспоминается цыганская примета из детства: никогда не смотри на полную луну. А то – что? Хотелось спросить. Уведёт в неведомые дали?
Все дома в округе чернеют окнами в небо. Лишь одно окно в доме напротив не гаснет. Оттуда струится зеленоватый отсвет, словно у окна стоит письменный стол с лампой под зелёным абажуром. Наверное, там живёт писатель. Смотрит на наши окна – и сочиняет нам новую, счастливую жизнь.
Окно не гаснет уже много лет, как маяк в ночи. Смотрю на свет – и будто отправляюсь в прошлое, будто не живу, а путешествую по своим текстам – писала о нём уже много раз…
«Смысл жизни – как новый колодец: с каждым прожитым днём становится глубже»[8].
12
– Что мы сегодня празднуем?
– День России.
– Да, но какова история праздника?
– Это день принятия в 1990-м году Декларации о государственном суверенитете РСФСР.
– То есть… празднуем мы развал Союза?
Задумываюсь, а что хорошего было в моём советском детстве, кроме мороженого по двадцать копеек и самого детства, где всё зеленее, вкуснее, теплее, волшебнее?..
Две пенсионерки идут навстречу, бабушки «божьи одуванчики» в летних шляпках и с кружевными зонтиками в руках.
Одна – другой:
– Иду утром за хлебом, а навстречу – пионеры! Чуть сердечный приступ не случился, как провалилась в прошлое! А оказывается, сейчас всё по-старому, всё вернулось на круги своя…
Тут же всплывают строчки из романа «Времеубежище» Георги Господинова:
«Пока ты помнишь, прошлое стоит в стороне. Ты как будто разжёг костер посреди ночного леса. Чем меньше памяти, тем больше прошлого. Я помню, чтобы постоянно удерживать прошлое в прошлом…»
Мы рождены в СССР, но мы дети девяностых. Нам принадлежит лишь время, которое помним. Время принадлежит взрослению. Бабушки бы открестились от девяностых: в эти «лихие годы» им приходилось содержать семью. А для меня девяностые были временем перемен, свободной формы (в школу – в джинсах) и прекрасной музыки (многие хиты до сих пор крутят по радио).
«Я мечтаю, чтобы каждый мог жить в стране своего собственного самого счастливого времени, потому что «человек – единственная машина времени, которой мы располагаем».
13
Пятница… В страстную пятницу, тоже тринадцатого, дописала роман «Проникновение». А потом весь май и первую половину июня редактировала. Говорила, пока не закончу, снег не растает. Та весна и сбылась ледяной. Я мечтала создать что-то большое. Накануне лета…
Мне бы хотелось презентацию мистерии в нехорошей квартире (доме-музее Булгакова) в Москве или в Пушкинской библиотеке Сочи, мимо которой спускаемся из Приморского парка к набережной. И Москвы, и Сочи в романе много несмотря на то, что написан во сне…
Но меня никуда никогда не зовут. Зато «Проникновение» поселилось в старом-мирном Коктебеле – на полке библиотеки в доме-музее Максимилиана Волошина.
14
Проснуться в семь утра в выходной день. За окном льёт дождь. И сегодня тебе никуда не нужно идти, и нечего делать. Все проекты сданы на неделе, а сейчас – просто раннее утро выходного дня. Я задумываюсь о чувствах FOMO&FOBO[9], которые нам ежедневно внушают, как тяжело с ними жить…
«Счастье – это жить без сожалений, – сообщил ему мальчик на занятиях по эмоциональному опыту. – Я всегда радуюсь солнцу. Когда оно светит, нужно рано вставать и скорей бежать на улицу встречать его. Но вчера мне не хотелось просыпаться, и когда я увидел, что небо затянуто тучами, я так обрадовался… Так обрадовался, что даже ПОЧУВСТВОВАЛ дождь! Правда здорово, не жалеть о солнце, когда его нет? Можно упасть, зарыться лицом в подушку и спать, не обвиняя себя в том, что пропустил что-то важное»[10].
«Белый город, я вижу его твоими глазами», писал мне герой моего романа. Второй по счёту – Сиди-Бу-Саид в раскалённом Тунисе. Первым был Фира на Санторини.
Прислал мне смс со словами: «С добрым утром, моя путешественница!», как обычно – в своём утреннем времени.
«Ты обалдел? У нас четыре часа ночи!» – чуть было не написала в ответ, а потом раздёрнула шторы, вышла на балкон – и увидела, как солнце встаёт над морем, окрашивая всё вокруг в ослепительные цвета с жарких пейзажей Кандинского, Клее…
«Цвет захватил меня. Мне незачем гоняться за ним… это осенило меня в счастливую минуту: я и цвет едины, я — художник», — писал Пауль Клее[11] в дневнике.
В тот день на закате я сидела в кафе под стенами мечети, что он рисовал в Хаммамет. Безумство красок будит и во мне озарения одно за другим, будто каждая искорка вдруг наполняется смыслом.
А на рассвете ответила в смс: «Ты сейчас подарил мне самый прекрасный в жизни рассвет!»
Позже на рассвете другого утра уже в русской Ялте, ты мне приснился – и родилось стихотворение:
Тропа из слов:
Всякому брошен жребий…
Ты не одна такая
– в красном платье по краю
снов пролагаешь тропу из слов.
Где она оборвётся – знать тебе не дано.
Всё за тебя решили
стражи небесной были,
и умолять грешно.
Но ты всегда умела,
переписав сюжет,
переиначить время.
Помнила, что поэт
– миротворец меж мирами яви и снов.
И потому – смелее
смейся и пей вино.
Солнце пока не село
за горизонт –
– финал открыт, чтобы «предрешено»
обратить в начало строки.
Даже в ночи – не молчи,
ибо слова – ключи
от вечных миров.
15
Мир на грани ядерной войны, – ворчит муж, читая новости по возвращению в сеть после каникул для всей страны. – Пора покупать бумажные карты на случай блэкаута…
…Я в Москву приехала в 2002-м году с бумажной картой – и без телефона. Карта существовала ещё с туристических времён, и все улицы и дома на ней были указаны относительно нарисованных тех или иных достопримечательностей. Вот тот дом рядом с музеем, этот через три поворота от церкви, а вон там – старое кладбище. Периодически мы с друзьями доставали эти затёртые полотна и тряпицы и махали ими друг другу, сверяя адреса.
Вскоре карта города начала оживать на сетчатке глаз и носить её с собой больше не требовалось. Мы научились ориентироваться, как птицы с высоты полёта. И находить друг друга по солнцу. Неоновое небо над городом, скрывающее привычную реальность ночью, днём просвечивалось лучами солнца, как сеть рыбака блестящими рыбками или густая листва деревьев солнечными зайчиками. И косые лучи ложились на город, чертили нам направления. Выбегая к полудню из подъезда на Мещанской, я знала, что друг сейчас на Сретенке, а наши лучи скрестятся в Последнем переулке… есть такой в Москве.
Оказывается, даже в столь огромном городе всё конечно, и легко пересечься без связи и договоренностей, если знать, где кого искать. Встречаясь, мы усаживались на скамейку спиной к спине. Пили минеральную воду, я разворачивала нехитрую снедь: хлеб, сыр, оливки. Мы подкреплялись, передыхали и смотрели, как лучи солнца струятся в проёмах домов. Чудилось, будто солнце светит не с неба, а живёт в недрах города, под мостовой, и лучи тянутся снизу вверх, как древесные ветки или растения.
Солнце – потаённое сердце нашего города. Спаси нас и сохрани!
16
Хочешь сохранить юность – лети на запад: у меня четыре утра, а в Калифорнии шесть вечера предыдущего дня, можно смело писать письма, которые не успела. Мы все будто догоняем друг друга в пространстве дней – и не можем никак совпасть во времени.
«Есть место на Земле – Полинезийские острова Лайн, где время обгоняет нас на целые сутки. Там люди живут в нашем завтрашнем дне. Провожают солнце раньше всех и вечно сожалеют об упущенных возможностях и несбывшихся мечтах. Простившиеся, но не прощённые. И если бы можно было остановить время, то только там, на закате. И тогда они всё бы успели. И мы тоже. Как тебе такое начало?»[12]
Я вдруг вспоминаю, как с поэтессой и актрисой пантомимы на литературном фестивале в Германии сели не в тот поезд – и его увели на запасные пути. Выключили свет – и мы остались одни, запертые в вагоне. А до нашего самолёта в Россию – всего три часа.
И тут она выдаёт: «Надо срочно дёрнуть стоп-кран». Да, в стоящем поезде – чтобы улететь. Поэтическое восприятие мира.
Не у неё одной. У меня тоже. На перекрёстках в Праге мне вечно мерещились невидимые птицы за плечами. А светофоры называла крылатыми – всего лишь звуковое устройство для слабовидящих создаёт иллюзию птиц, хлопающих крыльями. И я всегда пригибала голову и оглядывалась там – не могла сдержаться.
И теперь мне сложно избавиться от присутствия снов о прошлом в проживаемых наяву днях. Когда-то давно в путешествиях неуязвимой и бесстрашной юности родилась моя главная игра – длиною в жизнь: в каждом городе выбирать окно и представлять, как жилось бы там, в альтернативной истории Праги, Парижа, Штутгарта, Сорренто, Иерусалима, Венеции, Барселоны, Валетты, Ларнаки, Тель-Авива, Туниса, Будвы, Вены, Амстердама, Антверпена, Сплита, Аммана, Таормины, Каира, Берлина…
Даже если «ни одно время не принадлежит тебе, ни одно место не является твоим. То, что ты ищешь не ищет тебя, то, что снится тебе не зовёт тебя в свой сон. Ты знаешь, что потерял что-то своё в другом месте и в другое время, и потому ищешь его в чужих комнатах и снах. Но если окажешься в нужном месте, время будет другим. А если будешь в правильном времени, место будет иным»[13], путешествие – это не только трата свободы, но и накопление. Своего рода когнитивный Эверест: тогда успели на самолёт – и сейчас взлетим, что бы ни случилось.
17
Есть такие книги, которые в разных возрастах читаешь с позиции разных героев. Литературоведы считают: так рождается классика. Например, роман «Бессмертие» Милана Кундеры. В двадцать семь я жадно вчитывалась в диалоги Хемингуэя и Гёте в запределье: «Вместо того, чтобы читать мои книги, они пишут книги обо мне», – говорит Хемингуэй. «Это – бессмертие, – отвечает Гете. – Бессмертие означает вечный суд».
А в тридцать семь уже бродила лесными тропинками Аньес вдали от людей и их мнений-суждений.
В сорок семь в бессмертном романе Булгакова растворяюсь в мыслях Пилата: он ведь не Га Ноцри приговорил к смерти, а свою душу – и понимал это. В бездушном пространстве не существует времени…
Мы растём и стареем вместе с героями перечитываемых книг.
«Жизнь – единственное состязание, в котором соперники не спешат прийти к финишу первыми. И главнейшее препятствие на этой трассе – время. Его невозможно ни остановить, ни перескочить, это не гимнастический козёл и не межа, отделяющая наши владения от соседских, и даже самый быстрый летательный аппарат способен лишь перенести нас в безвременье. Шатко и обманчиво само наше знание о времени – феномене, суть которого даже философия толком так и не постигла. Кроме эйнштейновской теории относительности, а также заявлений Фридриха Ницше и Петера Хандке о том, что времени не существует, у нас нет путеводных нитей, которые привели бы к разрешению этой великой загадки.
В любой из временных отрезков на протяжении последних двух тысяч лет участники состязания норовили к финишу «опоздать»[14].
Время растягивается – когда ждёшь, пока кончится дождь… Теплый плед, глоток коньяка, чай с липовым цветом…. Согреться, пока есть дом. А кому-то бежать уже некуда – и лето не бесконечно.
Листать Телеграм у окна другого берега времени, сознавая, что где-то сейчас взрывы гремят, вошло в привычку. Был (а), жив(а) – отзовись!..
Я хочу создать книгу, которую не проглатывают, как остросюжетное блюдо, а возвращаются в неё – как в уютный дом. После всех бед…
18
Сегодня Всемирный день гармонии. Солнечная скамейка в лесу. Бабочка порхает над головой, доверчиво садится на цветок, нарисованный на рукаве моей рубашки. Бабочка-однодневка. Осознаёт ли она себя как отдельное от мира существо? Как длится её день – как солнечная вечность, без измерений?
… Ночью на полу нахожу другую такую же. Мёртвой. Проникла в открытые двери балкона – или вылупилась из куколки, которую притащили домой на букете полевых цветов? Каково это родиться и умереть в мире антиутопии, так и не познав свободы?
Вспоминаются романы Лема «Возвращение со звёзд» и Маргарет Этвуд «Орикс и Коростель». В человеке один и тот же ген отвечает и за агрессию – и за развитие. Соревнование и сравнения – основа всему: и насилию, и творчеству. Войны и диктат силы можно искоренить, лишь превратив человечество в травоядное стадо, не способное мыслить и сознавать себя.
А что, если научить планету сублимации в творчество? И создавать из ран цветы и оживших бабочек на холсте и бумаге?
19
На шкафу в ящике в нашей спальне сушится липовый цвет. Вечерами вытаскиваю волшебную благоухающую летом коробку, достаю несколько цветиков, завариваю липовый чай. Всякий раз звучит в голове сладкий и протяжный голос нашего экскурсовода: «Унтер-ден-Линден. Бульвар, где в кафешках собирались в золотые двадцатые прошлого века в Берлине всем известные писатели, поэты, художники, музыканты… назывался Под Ли-и-и-и-па-ми».
Закрываю глаза, представляю себя – под липами. Маленький Берлин в спальне. Дух свободы золотых двадцатых прошлого века. Может, приснится сюжет к роману, или картина, или стихи. Имя у сладкоголосого гида – Анна-Мария.
Задумалась о двойных именах европейцев. И папа, и мама хотели дать ребёнку имя, не договорились – и записали двойное? На самом деле – одно имя светское, другое – в честь ангела-хранителя.
У меня самой – составное имя, значит, почти двойное. И у него две версии происхождения. Официальная: я по отчеству Николаевна, а родители – фанаты «Мастера и Маргариты» Булгакова. И я всю жизнь всем пыталась доказать, что мастер, а теперь – спасаю чужие рукописи от забвения…
Настоящая версия гораздо проще или наоборот – мистичнее. Бабушка сказала маме: есть примета, что если дочку назвать именем самой первой любви отца, то девочка будет счастлива в любви. Мама усадила папу на диван – и сказала: вспоминай. Папа подошёл к вопросу со всей научной серьёзностью. Что уже можно назвать первой любовью? Лермонтовский бант, встреченный на детском утреннике? Или всё-таки нежный профиль, скрытый в дымке костра на берегу озера под звёздами студенческого лета?
Он так и не рассказал нам, но у меня сбылось и то, и другое предназначение.
Имя определяет судьбу.
20
Дождливые набережные Воробьёвых гор возвращают в февраль у моря. Я одна у воды, ни души вокруг. Река в тумане, как без берегов. И тишина – без дна, как в том философском грузинском фильме, первый арт-хаус моего детства, где горцы кидают камни в колодец, и камень летит в полном безмолвии, будто в ядро земли. Глубина тишины неизмерима.
Река вздохнула и ударила в борт набережной. Я мечтаю о море. Почему мы всегда не там, где хочется? Я могла бы жить у моря, а кто-то запертый в башне успеха Moscow City мечтает спуститься к реке.
«Настроение не летнее», – доносится сквозь туман. Мелькает чёрный зонт – и уносит меня в другой день у моря. У кромки волн неподвижно замерла женщина в чёрном. Я уже видела её в Приморском парке: чёрный плащ, чёрные очки, чёрная маска из тех, что носили в пандемию. И чёрный зонтик. Она как-то странно его держит полураскрытым у плеча, будто защищаясь или прижимая к сердцу. Так ещё держат котёнка, обезьянку, ребёнка, чтобы не соскользнул с плеча, не упал… Может в 2020-м году covid-19 унёс кого-то из близких? Или она утратила всю семью? И осталась где-то там, за чертой, в безвременье скорби? Черный призрак на краю солнечного мира.
«Silhouetted by the sea … Let me forget about today until tomorrow»[15].
Мысленно возвращаюсь в другие дни лета на набережной. Грозы 2019-го, как шагала в глазу бури под штормовое предупреждение МЧС: «Немедленно покиньте парк!», а через год город закроют на карантин. Яркое солнце, воздушные шарики, детский смех лета 2021-го. Я возвращаюсь в дни накануне…
«Он не заслужил света, он заслужил покой».[16]
21
Солнцестояние – летний новый год. Посмеялись с мужем, что окрошка – это летний оливье, а строгать салат рифмуется со «страдать». Летом я несу вахту на кухне. Но ничуть не страдаю, скорее наоборот – салаты для меня своего рода медитация. Когда вечно смотришь по ту сторону монитора, делать что-то руками – значит вернуть себе радость и чувство контроля над реальностью.
На закате смотрю, как солнце свечой горит в проёме обшарпанных домов – и будто впитывает в старую кожу стен целительный крем. Застываю в моменте, проживаю его целиком, как отдельную солнечную вечность. В такие моменты в прошлом рождались стихи. Но сейчас ощущаю, что топлива не хватает внутри – оторваться от земли и взлететь. Стихи – это полёт над крышами моего никогда неспящего города.
«Я так долго была в укрытии, что утратила связь с небесами»…
Да, так и есть: сначала отстраняешься от людей, потом утрачиваешь связь с космосом, потом теряешь себя.
Ночью зажигаю иерусалимскую свечу, провожая самый долгий день на Земле в нашем северном полушарии. В Южном сейчас зима. Растут ли там подснежники?..
Свет тянется ко мне лучами, нежно дотрагивается, будто стремится утешить. Огонь как самый прекрасный цветок. Мои стихи – это молитва.
Я хочу научиться заново воспринимать каждый свой день как подарок, а не как угрозу. Как было в далёком детстве.
22
Ночью порыв сильного ветра сбросил с подоконника мою волшебную лампу. Подметаю с пола осколки. Вспоминаю, как раскрашивала её акварелью: птицы улетают в закат. А потом включала лампу, будто зажигая свет в сумрачном лесу.
Лампу сделала во время марафона «Дни чудес», который сама себе придумала в затяжную депрессивную зиму 2021-го. После очередной вспышки ковида, нас опять заперли по домам, никуда не улететь. Мороз и слякоть, тьма снаружи, тьма внутри.
Оглянулась на календарь на стене: двадцать один день до весны. Первого марта всегда случается чудо – какими бы ни были мрачными и тяжелыми тучи, в небе обязательно появится пронзительный кусочек ясного голубого неба, надо только дождаться. Но как, если невыносимо само течение дней? Не звонить же клиентам-экспертам: осенью мы писали книгу о депрессии, а теперь я сама приду на терапию. Смешно. Но и лечить депрессию по самоучителю всё равно, что голодной читать поваренную книгу. Действия нужны, чтобы выжить – и пережить. Читала когда-то: за двадцать один день формируется привычка, навык. Значит, буду сама создавать радость себе и другим. День за днём – до весны и первого чуда над головой…
Я училась творить чудеса: отправляла сладкие подарки в детский дом, играла на флейте в снегопад в лесу, пекла мадленки по рецепту Марселя Пруста, подбросила лотерейный билет соседу в почтовый ящик (больше его не видела, может, он купил себе дом у моря)… И раскрасила эту лампу как символ, потому что радость – внутри, и мы зажигаем её себе сами.
Лампа стала наследницей домика-светильника моего детства из легенды о Геро и Леандре. Я ставила его на окно – для своей первой любви, чтобы не заблудился. Провинциальные дворы в ту пору не особо освещали, в темноте вечеров люди ориентировались на свет из окон домов.
«Если чуть прищуриться и не мигая смотреть в окошко домика – в точку, откуда льётся свет, он превратится в живое существо. Лучи начинают двигаться, пульсировать, ветвиться, как капилляры, тянутся к тебе щупальцами, дотрагиваются и отбегают при малейшем вздохе прочь. Замереть и не шевелиться, позволить свету познать тебя на ощупь. Тогда и сам ощутишь тепло, где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении. Наверно, там и в нас обитает свет».
Домик был из настоящего мрамора, мама сохранила его, но я не смогла увезти с собой в Москву – слишком тяжёлый. Зато сделала его персонажем романа «Поколение бесконечности».
Пора, наверное, и закатным птицам лампы чудес подарить условную вечность на бумаге.
«Будьте светом сами себе», – завещал Будда.
«Ты мой свет в окошке», – твердила мне покойная бабушка.
23
После затяжных дождей над парком взошла радуга – и провожала нас всю прогулку, больше часа. А радуги ведь такие мимолётные…
Вспомнился июнь, когда выздоравливала: над нашим парком стояли двойные радуги, и в тот год я дважды нашла пятилистник – и жасмина, и клевера. Может, это и спасло. Найду ли в этом году?
Открываю почтовый ящик – и в руки падает рекламная рассылка с пожеланием: «Стань радугой для тех, чьё небо в тучах».
24
Небо сегодня сияет, но сильный ветер. Цветёт жасмин – и ветер срывает его белые лепестки – почему мне всегда это напоминает летние метели? Липа цветёт – и пыльца кружится в воздухе. Люди идут навстречу в масках из-за аллергии на цветение, придерживая яркие широкополые шляпы от солнца. Ветер срывает и шляпу – и она летит по аллее, как неуклюжая бабочка-переросток.
Внезапно вспоминаю другую такую же разноцветную шляпу. Но на сцене Центрального Дома Литераторов.
– Смотри внимательно, – с улыбкой шепчет мне на ухо в темноте зала подруга. – Сейчас объявят лауреатов – и ты её увидишь. Призрака Премии Писатель года. Каждый год лауреатов и финалистов приглашают выйти на сцену для групповой фотографии, и тут является она. Никто ничего ей не вручал, никто даже не знает, кто она такая и что пишет, и пишет ли вообще. Но каждый год она поднимается с писателями на сцену и становится в центр кадра. На всех фото премии разных лет существует её разноцветная нелепая шляпа…
– Вот уж кто не страдает синдромом самозванца, – смеюсь в ответ.
А сейчас размышляю о шляпах и масках. Кому-то нужна шляпа волшебника, чтобы осмелиться. Проявиться, выразить себя на бумаге. А кому-то маска героя, чтобы рассказать свою правду с безопасного расстояния. Писатель вживается в роль персонажа, принимает на себя чужую боль, чтобы поведать чужую историю. Но иногда ему нужна эта маска, чтобы откровенно рассказать свою. Создаёт мир, где хочется – или наоборот страшно жить. Мир, который исцеляет, или наоборот, показывает, как хорошо и спокойно за границей книги, в твоей собственной жизни, двоякое проживание реальности.
25
– Больше всего на свете мне понравилось читать свои стихи на берегу реки, – рассказывала пожилая женщина со сцены на литературном фестивале в Крыму.
Мне её представили как лучшего в России переводчика. Имена зарубежных авторов, чьи книги вышли в её переводе, внушали почтение. Но она была и поэтом. Настоящим. Читала свои стихи наизусть. И не раздавала книги на фестивале, может, поэтому я сейчас и не могу вспомнить её имени. Мы-то все приезжали с чемоданами книг, чтобы, во-первых, на сцене не позориться с бумажками, потому что стихов своих не помним, а во-вторых, обменяться с братьями и сестрами по перу, по принципу «ты меня читаешь, я – тебя». Писатели ведь самые благодарные читатели, мы не ждём, что автор будет нас удивлять или развлекать, мы заранее влюблены в слово – и друг в друга.
– Я живу в приграничной зоне у реки, и вопреки запретам каждый солнечный вечер лета хожу провожать закат у воды. Однажды я встретила пограничника с автоматом наперевес.
«Вы нарушаете границу! Кто вы? Я обязан вас задержать».
«Я живу недалеко, и я – поэт, на реке провожаю закат, это поэтично».
«Докажите, что вы – поэт, а не шпион!»
«Уверены? Вы правда этого хотите?»
«Я должен установить вашу личность».
«Ну, держитесь!»
И я вцепилась в него – и читала-читала-читала стихи, все три сборника, до самого рассвета! Да, жестоко звучит, понимаю. Но вы попробуйте найти в такой глуши благодарного слушателя…
26
«Главное – не замолчать», – пишу письмо поддержки давнему другу и блестящему писателю. А поезд мчит меня в юность, на Таганку.
Там я снимала своё первое – отдельное от хозяйки – настоящее гнездо. А потом весь мой нажитый за осень-зиму скарб будущий муж перевозил в Митино.
Там находилось отделение «Мастерской ВГИК», на Солженицына, 12, где училась писать сценарии к кинофильмам, а потом и к жизни.
Старинное здание, дореволюционное – больница, школа была до нас? Теперь там закрытый отель с дорогими машинами у подъезда, камелиями в кадках и охранниками в чёрном.
– Заблудились?
– Да, – улыбаюсь, – во времени.
Киношные, наверное, снятся сны постояльцам.
Смотрю на окно, за которым двадцать лет назад Виктор Аронович Ман впервые собрал нас на занятие.
– Шестьдесят голов, – нахмурился. – Значит, до выпуска доживут шестеро.
И пристально посмотрел на нас с Юлькой: мы сидели за первой партой, прямо у него под носом. Женщин он не любил, тем более – ярких, но мы с Юлькой были, как чёрно-белый кадр его юности: брюнетка и блондинка. Обе красили волосы тогда: я в иссиня-чёрный, она в перманентно-белый. Я писала сценарии: сначала вместо рассказа выбрала роман Альбера Камю «Посторонний» – и он посоветовал мне написать свой. «У тебя не экранизация уже получилась: снег Москвы вместо песка Алжира, а почти оригинальная версия, такую называют «по мотивам». Можно снимать хоть завтра, но проблема в том, что у Камю постановок больше, наверное, чем у Ибсена или Шекспира. Напиши свой сценарий. По своей истории. Ты же ничего не теряешь». И родился «Дом на усталость».
Помню, как позже режиссёры независимых студий то и дело звонили с предложениями, а потом – пропадали: «Ну, дом в Подмосковье с осенним лесом и камином мы найдём, но чтобы стая галок разом взлетела с дерева – это сколько надо снимать?!»
«Смонтируйте из фонда Госкино».
«Не смонтируется, такое нужно одним кадром».
«Давайте заменим на выстрел. Галки – всего лишь символ тревоги».
«Нельзя. Этот образ нельзя менять! Я уже афишу нарисовал»…
Премию Кино-Хит, конечно же, выиграл другой мой сценарий. Криминальная драма. И мне даже звонил продюсер, а коллеги по рекламному агентству вздыхали: «Мы, мол, тебя выучили – отпускали на занятия, а ты теперь свалишь от нас в кино». Но потом случился кризис 2009-го – и всё встало на паузу. Мне предложили работу сценаристом в команде на семейных сериалах, диалоги писать а-ля «Как дела? Ещё не родила», и я решила, что сценарии к рекламным роликам писать интереснее. В конце концов, Олдос Хаксли тоже начинал копирайтером. И многие другие известные писатели тоже.
А пока мы сидели с Юлькой за партой, а между занятиями запоем смотрели кино: Бергмана, Феллини, Годара, Антониони, Бессона, Тарковского, Кустурицы, Триера… «Режиссёр должен быть насмотренным», – проповедовал с кафедры Виктор Аронович.
Юлька приносила с собой на занятия кадры – фото, видео. Не знаю, как у неё получалось, но как у Роберта Мэпплторпа – капля воды целовала листок тополя, а девочка посреди улицы парила над мостовой, как ангел… Юлька была гениальным фотографом. И это она сказала в моём «Белом городе»: «Хочу, чтобы за мной закрылись двери, и голос объявил бы: «Следующая остановка – Крым». Там мой дом. Там море шумит, и даже сейчас, зимой, деревья зелёные. Вечное лето». Она не могла найти работу в своей стране: «С русским языком никуда не устроиться, тем более – в кино или на телевидение». Где-то она сейчас? Праздновала ли присоединение Крыма?
«Двоечницы», – ласково называл нас Виктор Аронович, обнимая за плечи. И я чувствовала защиту. И до сих пор ругаю себя, что так и не позвонила ему рассказать о том, что сценарий, который заставил меня написать, вот-вот снимут… Всё ждала подтверждения, которое не сбылось. А теперь и рассказывать некому. А он бы порадовался даже промежуточному успеху, он всегда нас поддерживал.
Помню его размашистую подпись «Молодец!» на первой моей презентации «искусство образа освобождает»: заклеенный рот, ключ и птица, вылетевшая из клетки, крылатая женщина. Помню, как решилась писать дипломную работу по кино Андрея Тарковского – и он просил отказаться, взять что попроще, но я настояла, и на защите, когда сказала: «Тарковский снимал и переснимал всё время один и тот же фильм – свою жизнь», покачал головой и сказал: «А знаешь, я в тебя верил. Ты справилась. Так глубоко не погружался никто».
Помню, как жестко критиковал и указывал на промахи и ошибки, как по-доброму бранил за невежество. Но все наши сомнения решались однозначно: действуй, выжми из себя всё, что можешь, отдыхать потом будешь. С течением лет поняла его горькую истину: если вовремя не выжать живую воду в творчество, источник со временем может и пересохнуть…
Таганка… Бродить по этим улицам – как сквозь слои времени. У Тэрри Пратчетта: «Мне нравятся его глаза – он видит город, каким был много веков назад». Двадцать лет прошло! Ничего не изменилось на этих улицах. Разве что новая вывеска с жар-птицами появилась – на удачу.
Спускаюсь вниз к Китай-городу по улице Верхняя Радищевская. Когда-то я называла её «Улица моей мечты». Мы учились по вечерам с семи до десяти. До полуночи я шла и шла, чтобы уложить в голове материал, чтобы помечтать, как сбудется прекрасное далёко. Кружились осенние листья, потом первый снег, белые лепестки черёмухи и жасмина. Поздним вечером зажигались огни фасадов – и старые дома казались сказочными замками. Сейчас солнце слепит глаза – но я вижу эти огни сквозь время.
У памятника Дмитрия Донского смотрела с холма на Москву, самое счастливое моё место. Будто уже стоишь на сцене – покорив город огней. У меня же тогда вообще ничего в жизни не было, кроме этих часов проникновения в мир кино. Но – сколько тогда было счастья!
Почему? – спросила себя сегодня, спустя двадцать лет.
Потому что тогда была надежда на будущее. А сейчас её нет.
Главное – не замолчать, – повторяю себе. – Писать, творить, создавать – это наш способ жить. Другого не дано и не будет.
27
Внезапно вернулась жара, а мы с Бесёнком забыли воду. Придётся купить втридорога у ворот парка. Бросаю мимолётный взгляд на книгомат. Белый корешок с надписью «Фигуры памяти» в ячейке на выдачу книг. Сразу вспоминаю о другом стакане воды – ледяном в раскалённый полдень.
Лето 2016-го, жара под тридцать, асфальт под ногами плавится. Скудная тень тополей – и бесконечная дорога вдоль изгороди по пути в библиотеку МГУ. Там находилась приёмная Бунинской премии.
– Пожалуйста, отвези книгу Николина сама, у нас три дня на замену осталось, каждое издательство по правилам может выдвинуть только одного автора. Тебе тридцать, напишешь ещё, а Николину почти семьдесят, – просила меня главный редактор «Зарубежных задворок», где тогда выходили наши книги, Евгения Жмурко.
Мне нельзя под палящее солнце, но я не могла переждать жару, надо было успеть до первого июля заменить свой роман на книгу Николина.
Взмокшая и задыхающаяся влетела в кабинет Игоря Михайловича Ильинского. Он улыбнулся и – протянул мне стакан воды. Выпив я ощутила, как оживаю каждой клеткой.
– Жаль, что придётся заменить книгу, – сказал он. – Нам ваш роман понравился, мы его предварительно в лонг-лист включили уже. Но хоть в библиотеке МГУ вы нам книгу свою оставите?
Я воспарила на стуле. Моя книга в библиотеке МГУ – это же огромная честь! Никогда такой счастливой не покидала казённый кабинет. Никогда не забуду тот раскалённый путь и стакан живой воды от Ильинского.
«Однажды я наткнулся на книжку и почувствовал, что она была написана для меня, и только для меня. Как ревнивый любовник, я не желал, чтобы кто-нибудь еще узнал о ней. Иметь миллион таких читателей, не подозревающих о существовании друг друга, быть читаемым со страстью, без болтовни и пересудов – это, пожалуй, и есть заветная мечта каждого писателя»[17].
Сейчас думаю, всё было не зря. Ильинский проложил нам единственный путь в библиотечную систему, другие издательства не отправляли, разве что «Нева», но роман в литжурнале можно отыскать только по номеру. Может, в жюри премии решили, что иногда правила стоит нарушать. Анатолий Николин погиб в Мариуполе летом 2022-го, но той осенью 2016-го мы оба поздравляли друг друга с финалом.
28
У наших лебедей в парке вылупились лебедята. Пушистые серенькие комочки. Иногда папа или мама возят их на спине – чтобы не мёрзли, на умиление посетителям пруда. Лебеди обживались в пруду пять лет, прежде чем обзавестись потомством.
Май и июнь мы наблюдали, как сидят на гнезде в камышах. Последние дни горестно махнули рукой на чудо. У нас уже была подобная потеря на даче в Карелии. Чайка свила гнездо и снесла яйца на жестяной крыше моей мансарды. Наступила жара – и яйца сварились. А чайка всё сидела, ждала, пока не выдохлась. Вызывали ветеринаров-спасателей, чтобы забрали и выходили птицу, сама она гнездо покидать не желала.
А лебеди справились, преодолели холод. К переменам!
Я думаю о том, что мой замкнутый круг времён – как последний оплот стабильности: зима у моря, лето на севере. Жизнь – в поисках вечной весны. Чтобы из года в год ничего не менялось, но так не бывает. Меняется восприятие круга, а значит, меняется всё, незаметно – или рывком, когда что-то ломается или идёт не по плану.
«Истина – это путь без пути. Идеальное путешествие – это путешествие в себя». В мимолётном мгновении между прошлым и будущим таится свобода. Хочется верить, что все перемены – к лучшему.
29
Обещают дождливое холодное лето: приключений не будет. Фотографирую свои дневники и записные книжки прошлых лет, чтобы было о чём писать в молчаливой Карелии.
«Если язык бездумно превращают в орудие расправы, молчание становится активным действием, это форма верности своим принципам», – писал Альбер Камю.
Я промолчала все двадцатые. Эти их самодовольные лица, улыбающиеся на книжной выставке на Красной площади в заранее отрепетированных у зеркала позах на фоне Z-баннеров… Лучше уж молчать.
И только сейчас, спустя пять лет, поняла, что молчание – это маленькая смерть. А так хочется ощутить себя снова живой!
Пишу книгу, будто кожу с себя снимаю – за слоем слой. Она – как ящик Пандоры. Одно воспоминание порождает десятки других: боль, тоску, ворованное счастье… И только надежда – на самом дне.
«Делая, как говорили мне другие,
Я был слеп.
Приходя, когда другие звали меня,
Я был потерян.
Потом я ушёл от всех,
И от себя тоже.
Потом я нашёл всех,
И себя тоже»[18].
30
В лесу на полянах зацвёл цикорий.
Недели две назад в центре цикориевой поляны я разглядела небесно-синий цветок, а теперь и вся поляна стала фосфоресцировать небом, до рези в глазах, будто все цветы поменяли цвет, равняясь на самого яркого собрата.
Цикорий – это звёзды экватора года.
«Неугомонный июнь!
Лето уже прочертило в твоих волосах
солнечные тропинки в будущую весну.
Если бы можно было так же легко высветлить страх
тёмного ноября!..
Раньше строки взлетали с листа,
как птицы,
а сегодня мысли падают, как листва,
на страницы
книги, рискующей не быть дописанной.
Стара как мир истина:
половину жизни сожалеем о будущем,
как ни крути – не сбываются детские наши мечты,
космонавтами мы не стали,
и другую свою половину доживаем,
скорбя о прошлом.
Где такой же был звёздный июнь,
где ты был любим, полон сил и юн,
но не ценил – всё смотрел на звёзды»…
[1] Режиссёр Вадим Йович, Днепропетровск
[2] Владимир Набоков «Приглашение на казнь»
[3] «Фигуры памяти»
[4] «Унесённые призраками»
[5] Блэкаут поэзия – поэзия вычеркивания, авангардистский литературный метод, при котором на странице (газетной, энциклопедической или какой-то другой) вычеркивают бо́льшую часть текста, оставляя лишь отдельные слова или выражения, между которыми возникает особого рода связь, не та, что была в исходном тексте.
[6] «Белый город»
[7] Пауло Коэльо. «Дневник Мага»
[8] Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»
[9] FOBO (Fear of a Better Option), или страх лучшего варианта, FOMO – Fear of missing out – страх упущенной выгоды — тревожные психические состояния, когда человек боится пропустить что-то интересное или важное.
[10] «Белый город»
[11] Новую струю в творчество Пауля Клее внесла поездка в Тунис, которую он совершил в 1914 г. Яркие южные краски Средиземноморья привели художника в восхищение. Под впечатлением этой поездки Клее исполнил около сорока акварелей.
[12] «Сквозь асфальт». Грани
[13] «Времеубежище». Георги Господинов
[14] Эмир Кустурица. «Мятежный ангел»
[15] Боб Дилан. «Mr. Tambourine Man»
[16] М. Булгаков «Мастер и Маргарита»
[17] Уистен Хью Оден. «Чтение. Письмо. Эссе о литературе»
[18] Руми.
Ответить в письме | Написать в Телеграм | Подписаться на новости | Архив писем | Поблагодарить | Мои книги
