Творчество помогает осознать идею самого себя. И моё неупорядоченное во времени (но в том порядке осмысленное) собрание томов, конечно, субъективно. Любой из нас отражается в книге, ищет своё зеркало. Но может быть, моя camera degli specchi кому-то покажется интересной экскурсией.
С радостью приму приглашения в новые книжные миры в комментариях.
Надеюсь, моя копилка будет активно пополняться.
«Однажды я наткнулся на книжку и почувствовал, что она была написана для меня, и только для меня. Как ревнивый любовник, я не желал, чтобы кто-нибудь еще узнал о ней. Иметь миллион таких читателей, не подозревающих о существовании друг друга, быть читаемым со страстью, без болтовни и пересудов — это, пожалуй, и есть заветная мечта каждого писателя».
«Писательство – защита от одиночества. Это бальзам, который его исцеляет. Это связь в первую очередь с самим собой, а следом и с другими. Мы занимаемся «письмом», а ведь это и есть письма. Самим себе. И всему миру.
Самая сокровенная тайна в глубине наших сердец: мы пишем, потому что влюблены в этот мир».
«Книги – это мир, отраженный в зеркале; они обладают его бесконечной плотностью, многообразием и непредугаданностью.
Открыв мир в слове, я долго принимал слово за мир».
«Человек несет в душе своей яркое пламя, но никто не хочет погреться около него; прохожие замечают лишь дымок, уходящий через трубу, и проходят своей дорогой.
«Как много в искусстве прекрасного! Кто помнит всё, что видел, тот никогда не останется без пищи для размышлений, никогда не будет по-настоящему одинок».
«То была извечная трагедия – когда ограниченность стремится наставлять на путь истинный ум широкий и чуждый предубеждений».
«Радость не в том, что твоя работа пользуется успехом, радость – когда работаешь».
«Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!»
«Романист не историк. Роман исследует не реальность, но существование.
А существование — это не то, что произошло, существование — это поле человеческих возможностей, всё, чем человек мог стать, всё, на что он способен. Романист чертит карту существования и открывает ту или иную возможность человека».
«Каждый несет в себе всё, и потому всё можно искать и найти в самом себе. Различия пола, возраста и сферы деятельности не существенны для человеческого характера; это лишь костюмы, которые мы надеваем на время своего выступления на сцене мира. Внутренний образ человека нельзя путать с его одеяниями.
Муки преодоления собственных ограничений есть муки духовного роста».
«…Роман так велик, словно я размахнулся писать по всему небу (такому же бесцветному и неясному, как сегодня) и, начав писать первую фразу, тут же запутался»
«О Прометее существует четыре предания. По первому, он предал богов людям и был за это прикован к скале на Кавказе, а орлы, которых посылали боги, пожирали его печень по мере того, как она росла. По второму, истерзанный Прометей, спасаясь от орлов, все глубже втискивался в скалу, покуда не слился с ней вовсе. По третьему, прошли тысячи лет, и об его измене забыли – боги забыли, орлы забыли, забыл он сам.
По четвертому, все устали от такой беспричинности. Боги устали, устали орлы, устало закрылась рана. Остались необъяснимые скалы… Предание пытается объяснить необъяснимое. Имея своей основой правду, предание поневоле возвращается к необъяснимому».
«Постоянно такое чувство, словно я в открытом море: неизъяснимое счастье с привкусом опасности».
«Самой холодной зимой я узнал, что внутри меня — непобедимое лето».
«Я не люблю чужих секретов. Но мне интересны чужие признания».
«Отдаваться может лишь тот, кто владеет собой. Бывает, что отдаются, чтобы избавиться от собственного ничтожества. Дать можно только то, что имеешь. Стать хозяином самому себе — и лишь после этого сдаться».
«Видите ли, по-моему, есть только два рода книг: настольный и подстольный. Либо я люблю писателя истово, либо выбрасываю его целиком».
«Тройная формула человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность – была ему хорошо знакома».
«Что есть свобода? Свободно только равнодушие».
«Трагедия и комедия сделаны из одного теста и достаточно слегка изменить освещение, чтобы из первой получилась вторая и наоборот».
«С тех пор, как культура отбросила от себя культ и сделала культ из себя самой, она и есть отброс, и за какие-нибудь пятьсот лет весь мир так пресытился ею и так от нее устал, словно съел целый котел этого варева…»
«Знать, что аудитория отождествляет его с произведением внутренне давно изжитым, в котором он заигрывал с тем, во что уже не верил, — художнику смешно и мучительно».
«Дело в конечном счете сводится к тому, с чем человек родился: либо он имеет склонность к крайним проявлениям индивидуализма, к отделению мысли от чувства, либо не имеет. Дэвид ее не имел. Отвратительная, мстительная несправедливость заключалась в том, что искусство глубоко аморально. Как бы человек ни усердствовал, всё равно он останется в проигрыше: всё достается свиньям и ничего – тем, кто имеет заслуги. Котминэ беспощадно продемонстрировало: то, с чем он родился, при нем и останется. Он был, есть и будет порядочным человеком и вечной посредственностью».
- Карел Шульц. «Камень и боль» (роман о Микеланджело)
«Все связаны неразрешимыми узами тьмы, но сами для себя они тягостнее тьмы…
… для того чтобы камень ожил, нужно понять своё горячее сердце и вложить его в камень, впечатать ударами».
«От других занятий выполнение Предназначения отличается тем, что награда за его исполнение никакая на Земле не положена, потом будет вознаграждение, после Смерти или вообще не будет, не главное это… Умирают люди только в двух случаях: когда они уже исполнили своё Предназначение или когда Мироздание поняло, что они его исполнять и не собираются. Мироздание, его не наебёшь».
«Есть два мира — мир образов и мир повседневный, и от каждого из них наше сознание получает свои впечатления… Мир образов и даже сны впечатывают в наше сознание такие же сигналы, как и пейзажи на улице. И сознание, которое вторично, должно выбрать, что предпочесть — воображаемое или повседневное. Но оба они реальны…
Жить одной повседневностью — значит жить безобразно, а жить лишь фантазией — мания. Или проще: «без журавля в небе синица в руке дохнет»».
«Жизненный путь — это восхождение к цельному человеку, у которого впечатления от образов и впечатления от внешней жизни сознание приводит в соответствие друг с другом. И лучший вариант поведения — гармония каждого шага… И от того, из каких шагов ты складываешь свою судьбу, будет зависеть вся твоя дорога… Каждый шаг должен быть хорош! Каждый! Не может состоять хороший путь из плохих шагов!»
«Зло — это не страх реальной смерти, а выдуманный страх быть преждевременно превращенным в отходы…, страх ненужности и неприспособленности к жизни. И значит, нужно жить талантливо».
«Ставшие от времени бесценными, художественные раритеты не всегда открывают тайну времени, их создавшего, но всегда свидетельствуют о нем. Они требуют от нас усилий по восстановлению историко-генетической памяти и толкают к действию лень-забвение. Наша история, наше прошлое вокруг и внутри нас. И если душа бессмертна, то материализуется в произведениях искусства».
«Если когда-либо что-либо свершилось в культуре, искусстве, то уже никуда не канет, не исчезнет».
«Не может быть совершенной формы без совершенного содержания: дух определяет материю, а не наоборот…
Прекрасно то, что возникает из внутренней душевной необходимости».
«Что такое — боль другого? Проще делать вид, что ее не существует. Проще отказаться даже пробовать сопереживать, проще поверить, что тело незнакомца на тротуаре — просто стаффажный призрак, второстепенная фигура, собрание цветных пикселей, которые погаснут, стоит нам отвернуться, переключить свой визуальный канал».
«Одиночество — желание близости, воссоединения, присоединения, собрания того, что иначе разобщено, заброшено, сломано или отдельно. Одиночество — тоска по единству, по чувству цельности».
«Невидимость и безмолвность, лед и стекло — классические образы одиночества, отрезанности».
«…Темнота, одиночество – и эти вторжения. Как их назвать? Бессмысленно-мучительные переживания, скажем так. Чрезвычайно разнообразные, четко оформленные и артикулированные, все время усложняющиеся – и почти всегда омерзительные. Ничего другого – только промежутки тишины, оставленные на рефлексию. Гипс, как ты знаешь, пронизан болью, сарказмом и желчью. Авторы проекта сделали все, чтобы пробудить в сознании Жанны именно эти чувства.
– Я не знала, что все выглядит для нее… так безысходно.
– Ваш интерфейс задавал природу и частоту болезненных переживаний, от которых невозможно было спрятаться. У вас это называлось, кажется, «меандр боли». Творческий акт был для Жанны просто способом уравновесить это внешнее давление и загородиться от него, выделяя своего рода едкий информационный перламутр… Вы называли его «эссенцией искусства».
«Тогда я впервые узнал, что умный и тонкий человек, живущий очень непростую жизнь, горячо преданный искусству, трудолюбивый и упорный, самоотверженный и бескорыстный в работе, жертвующий многим ради дела, прекрасно сложенный и физически готовый к задачам любой трудности… Что такой хороший человек может быть просто совершенно не талантлив именно в том деле, которым живёт».
«Что в человеке самое главное:
Спросили об этом одного мудреца. Он ответил: самый большой дар – это природный ум. «А если Господь не наделил им человека?» Тогда знания, – сказал мудрец. «А если и знаний маловато?» Тогда правдивый язык. «А если и того нет?» Тогда надо молчать, – сказал мудрец, теряя терпение. «А если нет сил молчать?» – спросил этот несчастный. Тогда умри! – крикнул мудрец. – И как можно скорее! Чтобы не докучать людям своей бессмысленной болтовней!»
«Что касается вашего вопроса о знании жизни в целом и женщин в частности, у писателей, как правило, гораздо меньше жизненного опыта, чем у прочих, по причине того, что быть в двух местах одновременно невозможно. Или вы сидите перед пишущей машинкой и работаете, или вы активно живёте и набираетесь опыта. Поэтому раз вы имеете потребность писать, а для того, чтобы писать, необходим жизненный опыт, вам стоит научиться обходиться малым. Добиваться многого, исходя из малого, – это и есть формула писательского труда».
«Приходило ли вам на ум сделать антологию текстов, написанных душевнобольными? К этому виду литературы здесь большой интерес. Лично я уже давно коллекционирую их поразительные тексты. Ту главное – суметь разглядеть эти золотые крупинки, особинки почти всегда теряются в ворохе палой листвы. Их надо извлечь, вызволить оттуда, и тогда они заиграют»
«До чего радостно увидеть наконец, что любая вещь, которую ты делаешь, может возникнуть в другом измерении, стать иной, но в то же время сохранить самое себя, и при этом ясно, что сделан шаг к чему-то новому. Мне вспоминается прекрасное место в стихотворении Рильке, где он вдруг задается вопросом, а что же пишет в воздухе другой конец его пера?»
«Я где-то прочел, что объективность мысли можно выразить с помощью глагола «думать» в неопределенно-личной форме, то есть сказать не «я думаю», а «думается»; все равно как безличное «морозит». Вселенная исполнена мыслью. Об этом нужно неизменно помнить. Скажу ли я когда-нибудь: «сегодня пишется», все равно как «сегодня морозит» или «сегодня моросит»? Лишь после того, как я начну, не задумываясь, употреблять глагол «думать» в неопределенно-личной форме, можно надеяться, что через меня выразится нечто менее ограниченное, чем отдельно взятая личность.
А как быть с глаголом «читать»? Скажут ли когда-нибудь «сегодня читается», как говорят «сегодня морозит»? Если вдуматься, чтение — дело сугубо личное; куда более личное, чем писание. Допустим, писанию удалось преодолеть ограниченность автора, но оно будет иметь смысл только тогда, когда его прочтет и пропустит через свое сознание некая другая личность. Это будет единственным доказательством того, что написанное обладает истинной мощью писания, мощью, основанной на чем-то выходящем за пределы отдельной личности. Вселенная будет самовыражаться до тех пор, пока кто-то сможет сказать: «Я читаю, значит, пишется».
- Эрих Мария Ремарк. «Скажи мне, что ты меня любишь» (письма к Марлен)
«Счастье принадлежит бесстрашным».
«В человеке тебе принадлежит только то, что ты в нем изменил».
«Человек должен пройти через многие двери, пока придет к себе и туда, где останется; и двери не могут оставаться открытыми. Обратного пути никогда нет. И кто бы их ни закрыл, ты сам или кто другой, или их захлопнуло сильным ветром, обратного пути никогда нет, как бы сильно ты не хотел, и даже если бы двери вновь отворились, все равно обратно не вернуться…»
«Добиться полной гармонии между твоей верой в замысел и умением его воплотить. Вот состояние души, из которого рождается светлый животворный луч».
«Служение великому искусству — само по себе награда».
«Произведения художника — это и есть его материальное тело. Тело, которое не чахнет. Тело, которое люди судить не властны: ведь искусство поет о Боге и, по большому счету, только Ему и принадлежит».
«Алхимия музыки — такая же тайна, как математика, вино или любовь. Возможно, мы научились ей у птиц, а может, и нет. Может быть, мы просто существа, вечно ищущие высшего восторга. Его и так незаслуженно мало в нашей жизни, которая, согласитесь, до боли несовершенна. Песня превращает ее во что-то иное. Песня открывает нам мир, достойный наших устремлений, она показывает нам, какими мы могли бы стать, если бы нас в него допустили».
«Внутри нас живет вера в то, что мы не хуже звезд».
«Каждая минута, каждое брошенное невзначай слово и взгляд, каждая глубокая или шутливая мысль, каждое незаметное движение человеческого сердца, так же как и летучий пух тополя или огонь звезды в ночной луже, – все это крупинки золотой пыли».
«Стараемся, – ответил художник. – Если это мимолетное не застанет нас врасплох, как сейчас. В сущности говоря, художник никогда не должен расставаться с красками, холстом и кистью. Вам лучше, писателям. Вы эти краски носите в памяти. Смотрите, как все это быстро меняется. Ишь как лес пышет то светом, то темнотой!»
30. Рэй Брэдбери. «Дзен в искусстве написания книг»
«Мы никогда не простаиваем без дела. Мы — чаши, которые наполняются постоянно, без лишнего шума. Фокус в том, чтобы понять, как наклонить эту чашу и излить в мир красоту».
«Нужно опьяняться и насыщаться творчеством, и реальность не сможет тебя уничтожить».
«Писательство — это вопрос выживания. Как, разумеется, и любое искусство, любая хорошо сделанная работа. Для многих из нас не писать — все равно что умереть».
«Писательство – работа одинокая. И если есть кто-то, кто в тебя верит, – это уже очень много. Тому, кто верит, не надо произносить речей. Он верит – этого достаточно».
«Кто-то – хоть убей – не могу вспомнить кто – когда-то написал, что все романы писателя – это письма, написанные одному человеку».
32. Дина Рубина. «Одинокий пишущий человек»
«Ради правды, художественной правды, он без тени сомнения пойдёт на чудовищный обман. И потому все мы – люди тяжёлые и эгоистичные, душевно одинокие люди, погружённые в себя и в свою работу. Поневоле угнетающие тех, с кем живём.
Но мы и самые счастливые из живущих существ: ведь только в наших силах воссоздать своё время, остановить мгновение, творить миры, вдыхая жизнь и вливая кровь в призрачных гомункулов. И в работе своей – любить, ненавидеть, сострадать, переживать бурю страстей, не выходя за порог своего кабинета. Иными словами, нам дано проживать десятки, а то и сотни жизней».
33. Чак Паланик. «На затравку»
«Не пишите так, чтобы нравиться людям, пишите так, чтобы вас запомнили».
«Жить внутри своих героев – это возможность хоть ненадолго отдохнуть от самих себя. Однако будем смотреть правде в лицо: от себя не убежишь».
«Хорошая история способна погрузить в потрясенную тишину целый зал. А отличная история заставляет нас припоминать похожие истории из собственной жизни и, таким образом, объединяет людей».
«Литература предлагает людям новый образ жизни, с новыми ценностями, которые оказываются полезнее старых».
«Но за одним финалом всегда следует другой. Вдруг наши гнев и страх безосновательны и напрасны? Вдруг события разворачиваются так, чтобы рано или поздно привести нас к радости, о которой мы не могли даже помыслить? Пожалуйста, подумайте над тем, чтобы сделать свой следующий финал счастливым».
34. Дэвид Митчелл «Утопия Авеню»
«Творчество – лес, в котором переплетаются еле заметные тропы, скрываются ловушки и тупики, неразрешенные аккорды, несовместимые слова, неподатливые рифмы. В нем можно блуждать долгие часы. И даже целые дни».
«Разобщенность – иллюзия, то, что делаешь с другими, делаешь с самим собой».
«Мы – те, кем мы себя делаем сами».
35. Дэвид Линч «Поймать большую рыбу»
«Медитация ведет вас к океану. Это океан чистого сознания, океан чистой осознанности. Но он знаком вам, это вы. Погружаясь, вы испытываете счастье, которое сродни не опьяняющей эйфории, а настоящей красоте. Океан чистого сознания носит собственное название, Атман, или Суть.
«Познай самое себя».
Как же это сделать?
Нельзя познать себя, заглянув в зеркало. Нельзя познать себя, сев и поговорив с самим собой. Но внутри – внутри есть масса возможностей.
Поэтому жизнь художника – это время. Время, когда рождаются хорошие вещи».
Дэвид Линч пишет о своем творчестве сквозь призму самопознания, и в книге поклонники найдут массу ответов на собственные вопросы о его загадочных кинокартинах.
36. Флориан Иллиес. Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929-1939
«На самом деле фантазия в сочетании с половым инстинктом была одним из важнейших рычагов, поднявших человеческий род над животными. Такие виды творчества, как музыка, живопись, поэзия, танец, любовь и даже религия родились из этого соединения полового инстинкта и фантазии».
37. Мария Корелли. «Скорбь Сатаны»
«Ваша книга не истекает из внутреннего искреннего убеждения, и в этом лежит тайна вашей неудачи. Каждый читатель ясно видит, что вы не верите тому, что пишете, а труба бессмертной славы звучит лишь для искренних писателей».
38. Yellow face. Ребекка Куанг
Если мысленно заменить темы расизма и отмены в штатах на наши «доносы и травлю в соцсетях», клановость в премиальном и «синдром горца» в союзном и печатном процессах в России, то отличная книга о цене писательского успеха и изнанке издательского бизнеса.
Цитаты:
«Мы все так или иначе стервятники, просто некоторые из нас лучше прочих умеют находить самые сочные кусочки истории и, проходя сквозь кости и хрящи, вгрызаться в нежное кровоточащее сердце, выставляя напоказ кровавое месиво.
Мы те, кто говорит: «Смотри!» там, где другие лишь косятся, не в силах выдержать всепоглощающей тьмы. Мы формулируем то, что никто другой не может даже разобрать. Мы даем имя немыслимому».
Невидимая библиотека – тайное общество, когда-то спасавшее книги, которым угрожала цензура. Работая библиотекарем в осажденном франкистами Мадриде, Тина понимает, что в спасении нуждаются не только запрещенные, но и все книги, ведь война ведется и на книжном фронте – переписывается история, факты подменяются выдумками, а идеология вытесняет человечность.
Цитаты:
«Человек, сжигающий любимые книги, не остановится и перед сожжением любимых людей.
Тот костер навсегда изменил мою жизнь, и девушка, наивно защищавшая право людей на трусость, погибла вместе со страницами, обратившимися в пепел. Я приняла решение и потому пишу сейчас эти строки: иногда маленькие люди вершат великие дела, о которых потом молчат».
«С незапамятных времен существует тайное общество, защищающее произведения, которым угрожает цензура. Члены общества сберегали книги, рискуя жизнью, до лучших, более свободных времен. Сокрытые в тени, они спасали бесценное культурное достояние, а сами растворялись в истории. Невидимые. Словно их никогда и не было. Но спасенные ими тома расходились по миру, оседали в библиотеках и музеях – и ничто не указывало на то, сколько крови было пролито из-за них, на то, чего стоило сохранить эти книжные сокровища. Поговаривали, что не все спасенные книги успели извлечь из тайников и множество томов в неведомых хранилищах по-прежнему ждут, чтобы их нашли».
«На самом деле мне часто снится, что я разучилась читать, и я холодею от ужаса.
Мне тоже такое снилось. Я не раз вспоминала день, когда лет в десять или двенадцать, к собственному потрясению, открыла, что читать умеют не все».
«Фалангисты обожали разбивать людские надежды, а разве культура и искусство не величайшие источники надежды?»
«Затем, что искусство и культура дарят надежду, затем, что знание и понимание – лучшее средство от фашизма, затем, что нас объявили врагами, затем, что бессловесными овцами проще управлять… Затем, что, возможно, они захотят уничтожить то, что им неподвластно… Победители получат право рассказывать историю на свой лад, как им вздумается. К этому все и сводилось – к битве за право рассказывать историю».
«Сохраняя культуру, люди не только сберегают прошлое, но и спасают будущее. Спасибо всем тем, кто когда-либо посвящал этому свои силы».
Одержимый чтением с самого детства, герой устраивается на работу в Управление по делам печати. Теперь он Цензор, и его задача – решать, какие книги достойны издания. Но вскоре Цензор понимает, что не может отказываться от понравившихся ему книг, и нарушает правила…
Цитаты:
«Он хорошо понимал: сейчас прекрасное время, чтобы писать, но совершенно не подходящее для того, чтобы публиковаться… Интересно, писатели до сих пор пишут книги? – еле слышно бормотал Цензор. – Бедняги. На их месте я бы уже давно потерял смелость думать и творить».
«В стремлении сберечь свой труд от забвения человек обычно руководствуется не представлениями о его объективной пользе, но тем, какую ценность он имеет для него самого и какие теплые чувства вызывает в его душе».
«Творец не может жить в оковах. Творение, подогнанное под стандарты и соответствующее установленным кем-то нормам, лишается самой своей сути. Свобода – вот что делает нас живыми».
«Писатели – народ хитрый. Простым запретом каких-то выражений их не напугать. И потом, есть ведь огромное количество многозначных слов, которые в разных контекстах могут означать абсолютно противоположные вещи. Некоторые устойчивые словосочетания и фразы тоже порой можно истолковать очень по-разному».
«Уход частных типографий с рынка запустил неостановимый процесс деградации общества. В такой ситуации превращение граждан в стадо идиотов – лишь вопрос времени. Как бы далеко ни продвинулось человечество в различных областях, весь этот прогресс можно безвозвратно перечеркнуть одним-единственным законом».
«Художественная книга – это акт сопричастности писателя и читателя. Их должно быть непременно двое. Но с некоторых пор появилась третья сторона, которая всеми силами стремится разрушить этот союз».
«Как знать, может, кто-нибудь когда-нибудь это напечатает. А может, пройдет несколько лет и у писателей вообще отпадет нужда в бумажных книгах? Может, появится какой-нибудь новый жанр, какая-нибудь «граффити-повесть» к примеру? Люди смогут буквально прикоснуться к тексту и даже поучаствовать в его создании. К книгам будут устраивать настоящие паломничества. Кто знает… Всё может быть».
Тайная жизнь великих писателей и писательниц: Лев Толстой и Владимир Набоков, Франц Кафка и Айзек Азимов, Маргарет Этвуд и Жозе Сарамаго, Сьюзан Зонтаг и Чарльз Диккенс – и многие другие. Эта книга – самый амбициозный и личный проект Хавьера Пеньи, нечто среднее между литературным эссе и мемуарами. Поразительная и прекрасная дань уважения историям, из которых мы состоим, и тем, кто их написал. А также честное и душераздирающее, полное любви письмо отцу.
Цитаты:
«В юности я думал, что истории – это просто развлечение, второстепенная деталь. Позже, когда я стал писателем, истории превратились в мой образ жизни, стали полезны и необходимы. Только после смерти отца я понял, что они значат гораздо больше. Они – поток, формирующий мои идеи, суть того, кто я есть. Дело не в том, что мы с отцом общались посредством историй; истории и были нашим общением. Они были всем, были центром, а мы с ним – лишь периферией».
«У писателей самая прекрасная профессия в мире: они создают истории, которые объясняют нас как людей; к несчастью, это добро обычно сопровождается каким-нибудь злом, например гомеровской слепотой. Но если это так, почему писатели мирятся с этим злом? Не разумнее ли сбежать от историй, скрыться от них? Ответ дал нам Чехов. Они мирятся с этим злом, потому что врезываются в землю носом и идти им некуда. Потому что они хотят испытать больше чем следует, хотят прожить несколько жизней, одной им мало.
Зло, которое сопровождает писателей, связано с любопытством и чувствительностью. Как и любой художник, писатель по определению человек исключительно восприимчивый. Его восприятие мира, скажем так, обострено, а потому он сильнее предрасположен к тому, чтобы чувствовать боль, а возможно, и причинять ее. Как мы увидим дальше, в числе воронов, которые в итоге выклевывают глаза писателям, окажутся эго, зависть, ложь, одержимость, страдание и не только они».
«Я регулярно убеждаюсь, что в значительной степени писатели – это дети, которые отказываются взрослеть. Дети, которые с любопытством задают вопросы обо всем на свете; дети, не побежденные привычной повседневностью, заставляющей взрослых понуро брести, не замечая, что в двух шагах от их носа происходит что-то интересное и замечательное. Они еще не стали теми взрослыми, которых привычный ритм жизни приучил принимать все как должное».
«Писать – значит посвятить свою жизнь созданию произведений, но при этом не знать, достаточно ли они хороши; с головой уйти в то, что невозможно измерить объективно. Многие из самых почитаемых творений своего времени канули в Лету; те же, на которые когда-то не обращали внимания, сегодня считаются шедеврами. Через три месяца после смерти в нищете и страданиях вы можете стать легендой. Сьюзен Сонтаг называла это агонией писателя. Как узнать, действительно ли то, что вы пишете, по-настоящему хорошо? Ответ: никак».
«Литература говорит о том, о чем нельзя говорить. Истории опережают общество».
Кто реальнее Дон Кихот или Сервантес?
Мигель де Унамуно играет не только со своим персонажем, но и с читателями. Он заставляет усомниться нас в своем существовании, намекая, что окружающий мир и все, что в нем происходит, – это тоже чей-то вымысел.
Цитаты:
«А мыслить значит сомневаться. Вера, знание и воображение сомнений не предполагают. Сомнение для них даже губительно. А вот мыслить, не сомневаясь, невозможно. Веру и знание, которые неподвижны, непоколебимы и мертвы, сомнение превращает в мысль, которая динамична, изменчива и жива.
– А воображение?
– Оно допускает долю сомнений. Я сомневаюсь, когда заставляю героев своего рамана действовать или говорить определенным образом. А потом сомневаюсь, хорошо ли вышло, не нарушает ли тот или иной поступок логики характеров. Но это преодолимо. Да, воображение – род мысли, и сомнение с ним совместимо.
Делать… делать… делать!.. Ты вообразил себя героем пьесы или романа. Давай довольствоваться тем, что мы герои… рамана. Делать, делать, делать! Разговоры кажутся тебе бездеятельностью? У тебя мания действия, мания пантомимы. Считается, что в пьесе много действий, когда актеры скачут по сцене, машут руками, устраивают поединки и так далее. Пантомима! Пантомима! В противном случае сразу замечание: «Слишком много разговоров!» Как будто говорить не равно действовать. Вначале было Слово, из Слова возникло все. Если бы сейчас какой-нибудь… раманист спрятался за шкафом, записал наши речи, а потом издал подслушанное, читатели, скорее всего, сказали бы: «Там ничего не происходит».
Они бы так не сказали, если бы видели, что творится у меня в душе!
– В душе? Твоей, моей? У нас души нет. Они скажут так, только если заглянут в собственную читательскую душу. Душа персонажа пьесы, романа или рамана содержит лишь то, что в нее вложил…
– Автор.
– Нет, читатель!
Вымышленного персонажа, как и человека из плоти и крови – настоящей, не выдуманной, – можно как породить, так и убить. А вот когда убили, то воскресить нельзя, никак! Создать человека из плоти и крови, обычного смертного, которому для дыхания нужен воздух – это легко, очень, чересчур легко, к сожалению. Убить такого человека тоже легко, очень, чересчур легко, к сожалению… А вот воскресить его – невозможно!
– Действительно, – согласился я, – невозможно.
– Вот и с нами то же самое, – продолжил Аугусто, – с нами, которых вы называете вымыслом. Жизнь нам подарить несложно, может быть, даже слишком. И совсем уж несложно у нас ее отобрать. Зато воскресить – никак! Никому еще не удалось действительно воскресить вымышленное создание, если оно погибло по-настоящему. Вот скажите, как можно воскресить Дон Кихота?
– Никак, – ответил я.
– Так же дело обстоит со всеми вымышленными персонажами.
– А если ты мне снова приснишься?
– Два раза один и тот же сон не снится. Человек, которого вы примете во сне за меня, буду не я. Ну а теперь, любезный дон Мигель, теперь, когда вы спите и видите сны, когда вы признаете, что спите и видите сны, признаете, что я вам снюсь, и я с этим согласен… теперь я вновь скажу вам то, что привело вас в такую ярость: берегитесь, мой дорогой дон Мигель, как бы вам самому не стать вымышленным персонажем, несуществующим, ни живым, ни мертвым. Вдруг вы всего лишь предлог для того, чтобы моя и другие истории отправились гулять по белу свету? А потом, когда вы умрете окончательно, мы унесем вашу душу с собой. О нет, не переживайте! Вы пока живы. Вы всего лишь спите и видите сны. Теперь прощайте!
И гость развеялся темным туманом.
Потом мне приснилась собственная смерть, и в момент последнего вздоха я проснулся с тяжелым сердцем».
В БИБЛИОТЕКУ Ответить в письме | Написать в Телеграм | Подписаться на новости | Архив писем | Поблагодарить | Мои книги
2 комментария